Избранная, или Любовь океана

Глава 22. Наследник Океана

16 лет спустя

Вода была моим домом. Моей колыбелью, моей постелью и моим полем битвы.
Я рассекал толщу океана, не чувствуя сопротивления. Кожа на шее слегка зудела, там, где скрывались жабры, готовые раскрыться в любой момент.

Впереди мелькнула тень. Акула. Огромная, старая, покрытая шрамами. Она считала себя королевой этих вод, пока не появился я.
Я не хотел есть. Я был сыт. Но кровь внутри меня кипела, требуя выхода. Требуя охоты. Это было то самое чувство, о котором отец рассказывал с такой тоской в голосе. «Зов», — называл он это. Я называл это «зудом». Желанием разорвать кого-нибудь на части просто потому, что я могу.

Я ускорился. Мои движения были плавными, но смертоносными. Она дернулась, попыталась уйти на глубину, но я был быстрее.Намного быстрее. Акула почуяла меня. Я схватил её за хвостовой плавник, ощущая грубую шкуру под пальцами. Она извернулась, клацнула челюстями в сантиметре от моего лица.
Смешно.
Я мог бы сломать ей хребет одним движением. Мог бы впиться зубами в её глотку. Но я просто отшвырнул её в сторону, как надоевшую игрушку.
— Плыви, — буркнул я, выпуская пузырьки воздуха. — Сегодня я добрый.

Я рванул вверх, к свету. Вынырнул, жадно хватая ртом воздух, хотя мог бы обойтись и без этого. Солнце ударило в глаза. Я откинул с лица мокрые черные волосы и посмотрел на берег.
Остров. Моя тюрьма и мой рай.
На песке, у самой кромки воды, сидел отец. Оллин. Он постарел. В его темных волосах, когда-то черных, как смоль, теперь серебрилась седина. Плечи, все еще широкие и сильные, немного ссутулились, словно груз, который он нес все эти годы, становился неподъемным.

Он смотрел на горизонт. Он всегда смотрел туда. Я знал, кого он ищет. Кого он ждет каждый день, каждую минуту последние шестнадцать лет.
Маму.
Я никогда её не видел. Только на том портрете, что отец нацарапал углём на куске коры, да в его бесконечных рассказах перед сном. «У неё были самые добрые глаза, Генри. И смех... как я любил ее смех».
Я ненавидел этот смех. Ненавидел её добрые глаза. Потому что из-за меня они закрылись навсегда. Я убил её. Я, своим появлением, высосал из неё жизнь. Отец никогда не говорил этого, он твердил про любовь, про жертву, про выбор. Но я не тупой. Я знал правду. Я — убийца с рождения.

Я вышел на берег. Вода стекала с моего тела, но мне не было холодно. Мне никогда не бывает холодно.
— Ты снова пугал акул? — спросил отец, не поворачивая головы.
— Им полезно держать себя в тонусе, — огрызнулся я, садясь рядом. — А ты снова ждешь её?

Отец вздрогнул. Он повернулся ко мне, и в его синих глазах я увидел ту самую привычную боль, смешанную с безграничной любовью. Это сочетание бесило меня больше всего. Лучше бы он ненавидел меня. Это было бы честно.
— Я не жду, Генри. Я помню.
— Какая разница? — я швырнул камень в воду. Он подпрыгнул пять раз и утонул. — Её нет. И не будет. А мы здесь. Гнием на этом куске суши.

Оллин тяжело вздохнул.
— Ты сегодня не в духе.
— Я сегодня в ярости! — взорвался я, вскакивая на ноги. Песок разлетелся из-под моих ступней. — Мне шестнадцать, отец! Шестнадцать! Ты говорил, что в этом возрасте что-то изменится. Что я должен что-то сделать. Но я сижу здесь, жру фрукты и пугаю рыбу! Это и есть мое великое предназначение?

Внутри меня всё клокотало. Я чувствовал, как меняется мое тело. Мышцы наливались силой, кости ныли, требуя трансформации. Я смотрел на свои руки и видел, как под кожей иногда пробегает рябь, словно там, внутри, живут змеи. Я становился им. Мередитом. Монстром.
Я боялся этого до одури. И желал этого больше всего на свете.

Отец встал. Он был ниже меня ростом — я вымахал за последний год, перегнав его на голову.
— Пойдем, — сказал он тихо. — Пришло время.

Мы шли к хижине молча. Отец берег её как храм. Каждая вещь лежала на своем месте. Её гребень на полке. Её высохшее платье в сундуке. Я знал, что он иногда спит, уткнувшись в него лицом.
Но мы прошли мимо дома. Отец вел меня вглубь острова, туда, где скалы образовывали странный навес. К пещере.
Я знал это место. Я бывал здесь раньше, в детстве, но отец всегда выгонял меня. «Это место памяти, Генри. Не для игр».

Мы вошли внутрь. Здесь пахло сыростью и старым пеплом. На стене, освещенной тусклым светом факела, который зажег отец, виднелись рисунки.
— Смотри, — сказал он.

Я подошел ближе. Монстр и девушка. Надписи.
— Это писала твоя бабушка, Адин, — голос отца звучал глухо, отражаясь от каменных стен. — А это... — он указал на свежие, глубокие борозды рядом. — Это писал я. Когда твоя мать умерла.

Я вчитывался в кривые буквы.
«Мия. Моя любовь. Моя жизнь. Она подарила мне сына. Она подарила мне надежду».
«Генри растет. У него её улыбка. Но глаза мои. Глаза зверя».
«Я боюсь, что он возненавидит меня. Я боюсь, что он станет таким, как я».

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.
— Я не стану таким, как ты, — прорычал я. — Я не буду сидеть и ждать, пока проклятие решит всё за меня.
— Именно поэтому ты должен уйти, — отец повернулся ко мне. Лицо его было серьезным, как никогда. — Сегодня тебе исполнилось шестнадцать. Проклятие просыпается. Ты чувствуешь его?
— Я чувствую, что хочу разнести этот остров в щепки! — крикнул я. Мой голос сорвался на рык. Это был не человеческий голос.

Оллин не испугался. Он шагнул ко мне и положил руки мне на плечи.
— Это кровь, сын. Кровь океана. Она требует жертв. Она требует боли. Твой дед убивал. Я... я стал причиной смерти многих. Но ты другой.
— Чем я другой?! — я скинул его руки. — Тем, что я полукровка? Тем, что я убил мать при рождении?!
— Прекрати! — его голос хлестнул как кнут. — Ты не убивал её. Она отдала жизнь за тебя. Это был её выбор. Её дар. Не смей осквернять его своим чувством вины!