Избушка на костях

Глава 3

Я воротилась домой с лукошком, полным земляникой, уже ближе к вечеру. Пока покормила свиней, загнала куриц в сарай, подтопила баньку, чтобы сестры могли ополоснуться перед сном, уже стемнело.

От нежного аромата лесных ягод, поселившегося в избе, рот наполнился слюной. И все равно возиться с тестом на ночь глядя не хотелось. Если бы не ястребиный взор матушки, свербящий затылок, я бы отложила пироги до утра.

Возможно, сделай я так, и эта история была бы совсем иной…

Я смахнула со лба выступившие капли пота и принялась выкладывать ягоды на подоспевшее тесто. Летом ставни не закрывали, поэтому в окно с покачивающимися от легкого ветра занавесками заглядывал месяц. Его неяркий свет прочертил на домотканых половиках молочно-белые дорожки, добавив узору на полуистертой ткани жемчужного блеска. Из-под заслонки печи, куда должен был вот-вот отправиться пирог, выглядывали алые язычки пламени – робкие, ленивые, они почти не давали света, зато потрескивание огня разбавляло тишину вечера и рождало ощущение дома.

Сестры, занявшие лавку в углу, распахнули сундук и примеряли те немногие украшения, что у них были. Зеркала в нашем доме отродясь не водилось, поэтому сестрам не оставалось ничего иного, чем судить о красоте головного убора по зависти в глазах друг друга.

– Посмотри какая ! – похвасталась Злата, повязывая голубую ленту под косой и пуская атласные отрезы на спину. – Под цвет моих глаз.

Купава досадливо фыркнула и попыталась уколоть сестрицу.

– Да что твоя лента – так, баловство. Вот такой повязки, как у меня, ни у кого больше в деревне нет!

С этим было не поспорить. Мачехе удалось скопить денег и купить роскошную бархатную повязку, расшитую цветами и речным жемчугом – лишь одну, на вторую не хватило монет.

– С чего это она твоя? – желчно ответила Злата. – Она достанется той из нас, кто первая пойдет под венец!

– Ой, а то мы не знаем, кто это будет! Про мое приданое уже сваха спрашивала!

– Ах ты!..

Я поморщилась, борясь с желанием прикрыть уши. Сестры лаялись каждый день, больше от скуки, чем от желания повздорить. Боясь подпортить красоту лица и мягкость рук, они, с молчаливого одобрения своей матушки, переложили на меня всю тяжелую работу по дому.

Крики сестер становились все громче. Они разбудили мачеху, задремавшую у окна.
Разлепив глаза, та сразу накинулась на меня:

– Васька, ну сколько можно возиться? Голодом удумала нас уморить!

Я прикусила язык, с которого рвался язвительный ответ. Усталость давала о себе знать, и убегать вновь в темноту ночи, подгоняемая мачехиной хворостинкой, я не желала. Молча поставила пирог в печь, едва не споткнувшись о кота, вертящегося под ногами. Тот раздосадовано мякнул и уселся возле окна умываться. На меня он косился с явным раздражением. Видимо, перенял настроение мачехи, в которой признавал полноправную хозяйку. Лишь от ее слова зависело, получит ли он сметану, сливки или нагоняй.

– Гостей намывает, – заметила мачеха и тут же перевела взгляд с полосатого и безымянного кота на меня. – Чай не барыня, отдыхать недосуг! Давай-ка помоги мне одежду починить.

На столе стояла единственная свеча и пара огарков, почти не дававших света. Я с тоской подумала о том, что сейчас придется орудовать иглой в потемках.

– Завтра починю, – попыталась я договориться с мачехой. – С рассветом поднимусь и до утренних работ все сделаю.

– Вот еще! Злате этот сарафан уже утром нужен.

Не оставалось ничего другого, как взять иголку, нитку и сарафан из рук мачехи, которая штопала его до этого сама. Стежки у нее выходили крупные, заметные. Я поколебалась, хотела даже распороть и переделать, но спохватилась, что так провожусь до утренних петухов, и просто продолжила ряд.

– Тонкая работа, – проговорила мачеха, заглядывая мне через плечо. – Рукодельница, вся в мать.

– Матушка не любила возиться с нитками и иглой.

Затылок обожгло болью. Рука у мачехи была тяжелой, так что голова дернулась, и иголка проколола подушечку пальцев. На стол упала алая капля и угодила в огарок. Огонь зашипел, дернулся, но вновь закружил вокруг почерневшего фитилька.

– Вот глупая, ведьму свою вспоминать удумала! – возмутилась мачеха. – Я – твоя матушка! Я тебя ращу, кормлю и пою.

Из угла, который облюбовали Злата и Купава, донеслись приглушенные смешки. Сестры обожали те представления с моим участием, что временами устраивала мачеха. Она, словно почувствовав их жажду до зрелищ, раздухарилась и добавила:

– Только благодаря мне тебя еще терпят в деревне! Так-то, дочка.

Я поморщилась. Мачеха редко называла меня дочерью, только если хотела уколоть. Каждый раз это вызывало в душе бурю внутреннего, невидимого глазу возмущения. Оно рвало мне грудь, как зверь когтями добычу. В этот раз злость смешалась с болью. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать, вцепилась в порванный сарафан, чтобы не выскочить из-за стола. Вместо этого сделала глубокий вдох носом и так же медленно выдохнула сквозь зубы. Пламя свечи чуть дрогнуло. Наверное, от моего дыхания.

На какое-то недолгое время в избе установилась тишина. Сестрицы устали препираться и теперь расчесывали косы друг друга, мачеха пила чай, а я чинила платье. В распахнутое окно заглядывал полумесяц. Кот с лавки перебрался на печь и свернулся там клубком.

– Говорят, Ивану-то отец невесту выбрал, – проговорила вдруг Злата. – По осени свадебку справят.

Игла в моих пальцах снова дрогнула, но в этот раз кровь не пролилась. Так, иголка чуть процарапала кожу.

– Самое время, – поддакнула мачеха, дуя на горячий чай. – Пора ему возмужать, стать опорой отцу. А то как холостому бобылю дела передавать?

– Семья у него богатая, – между делом сказала Злата, поглядывая на меня с кривой усмешкой. – Многие бы хотели породниться с ней.

Я упрямо поджала губы и заработала иглой быстрее, словно надеялась ею, как оберегом, отогнать дурные мысли. Те, что Злата хотела на меня навести.