Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля

Глава 20. Аромат хвои...

Тимоша, к счастью, от глупых слов этой крестьянки отошёл быстро. По крайней мере, он отправился спать с мягкой улыбкой на лице. Я облегчённо выдохнула: лишь бы не переживал ни о чём, лишь бы не обращал внимания на глупые разговоры.

В ту ночь я долго не могла уснуть, всё время ворочалась, чувствуя себя какой-то уставшей. А ещё лезли настойчивые мысли: туманные воспоминания настоящей Катерины Павловны смешивались с личными. Хотелось бы забыть об этих братьях Терешковых навсегда, но они так или иначе появлялись на горизонте.

Наконец уснула, но и сон покоя не принёс. Снова возвратились прежние чувственные сны с участием горячего мужчины. После них я проснулась вся в холодном поту и... возбуждённая. Присела. Луна всё ещё заглядывала в окно своим единственным белым глазом.

Кто мне снится? Отец ребёнка? Он был так нежен тогда с Катериной, шептал всякие глупости... Это точно не мог быть Евгений Петрович! Этот грубиян на подобное не способен. Но кто, если Катерина любила только его? В чьих объятиях она нашла покой? Всё-таки конюх? Тьфу!

Голова пухла от всего этого.

Чтобы избавиться от всяких глупостей, я с самого пробуждения начала работать. Во-первых, Афанасий закупил достаточно белых нитей. Я выделила для этого собственные деньги. Их было немного, но для старта хватило. Также пришлось заказать новые изящные крючки. Те, которыми пользовалась Марья, были слишком крупными и грубоватыми для тонкой работы.

Получив их через пару дней, я взялась за вязание с большим воодушевлением. Целую неделю я почти не вставала и не выходила на улицу. Пришлось много раз перевязывать, переделывать, потому что это был первый раз, первая попытка связать то, что должно было стать началом моей головокружительной карьеры вязальщицы.

Наконец получилось: получилась изящная тонкая перчатка. Цветочный узор выглядел отменным. А я ощутила, что вложила в это изделие половину собственной души.

Марья была в восторге, Тимоша тоже оценил. В последнее время он работал как не в себя, всё время помогал Афанасию по дому, бегал продавать газеты, подрабатывал также чистильщиком обуви. Чем он только не занимался, но исправно приносил монетки.

Я даже иногда останавливала его, прося отдохнуть, обещая купить сладости, но он упрямо мотал головой и убегал дальше. Меня это начало беспокоить, но я решила пока его не трогать.

Кстати, пальтишко его совсем прохудилось. Мне бы купить ему что-то новое, но пока не получу деньги от нового заказа, пожалуй, не смогу себе этого позволить. И нужно покупать что-то такое, что немножко скрасит его нездоровую осанку, чтобы она не так сильно бросалась в глаза.

Тема Тимошкиного здоровья была негласным табу. Мы — то есть я, Афанасий и Марья — вели себя с мальчишкой как с совершенно обычным ребёнком. Он таким и был. Именно это я хотела вложить в его сердце: что он вообще особенный, что никакие болезни не делают его хуже других. А он смотрел на меня своими преданными глазами и трепетал. Не знаю отчего. Был покорным, послушным, улыбался и, кажется, беззаветно меня любил.

Милое дитя, как же хочется пожелать тебе счастья в жизни!

Я взялась за вторую перчатку, теперь уже работа шла легче. Я знала все пути, все неудобства, все трудности, с которыми должна встретиться. Поэтому работа шла споро.

Однако ещё через неделю пришла скорбная весть. Умер двоюродный брат Афанасия, и друзья засобирались на похороны. Марья хлопотала по дому, оставляя нам на пару дней лепёшек, сухарей, каши.

— Да не волнуйся ты так, — говорила я ей. — Я могу сварить нам что-нибудь поесть, мы с голода не умрём.

— Ну что вы, госпожа, вам работать надо. А через два дня мы вернёмся.

Марью отговорить было невозможно.

Наконец они уехали. В доме сразу стало пусто и холодно, но я воодушевлённо улыбалась Тимоше и говорила, что наша жизнь будет становиться только лучше и лучше. Сегодня он даже не вышел на работу: нужно было топить печь, помогать мне по хозяйству. Я была рада — пусть посидит в тепле и покое.

Целый день вязала, почти не отрываясь. И даже пропустила обед. Очнулась уже тогда, когда начало темнеть.

Ой, Тимоша ведь голодный!

Отложила вязание, с трудом встала на ноги, почувствовала головокружение и начала оглядываться в поисках мальчишки. Увидела, что он спит прямо на лавке. В такое-то время? Странно!

Подойдя к нему, я обнаружила, что всё лицо его горит, а сам он горячий, как печь.

— Боже, неужели ты заболел? — пробормотала в ужасе. - Проснись, проснись!

Я разбудила его, заставила улечься на более удобном месте, кинула на плечи одеяло, потому что его начал трясти, и дала выпить тёплой воды. Целый кувшин.

Меня начала накрывать паника. Была бы здесь Марья, она бы точно знала, что с этим делать. Нужен доктор, лекарства.

Я порылась в карманах, нашла монеты, повернулась к мальчику и сказала:

— Лежи, не вставай, я скоро вернусь. Сбегаю в аптечную лавку, куплю что-нибудь жаропонижающее.

Тимоша кивнул, а я оделась и выскочила наружу.

К сожалению, пришлось идти пешком. Шла я, наверное, полчаса, пока не добралась до улицы, на которой начинались многочисленные магазинчики, лавки и салоны.

В ближайшем аптечном магазинчике встретили меня любезно, но ничего толкового предложить не могли. Совали всякие травы, за которые невозможно было ручаться. Я же настойчиво просила лекарства, которое собьёт высокую температуру.

Наконец аптекарь развёл руками.

— Простите, барышня, нужный травяной сбор как раз закончился. Сейчас, говорит, эпидемия назревает. Завтра утром будет подвоз. Приходите пораньше. Я оставлю для вас.

— Ну что же мне делать этой ночью? — пробормотала я.

Он сунул мне в руку несколько баночек.

— Этим разотрите, это дайте попить, а этим пусть подышит. Всё-таки лучше, чем ничего.

Я заплатила за это деньги и поспешно вернулась к себе.

Всю ночь пришлось дежурить у постели мальчишки. Повышенная температура почти не сбивалась, но мы вывезли. Я обтирала его водой с уксусом. За всю ночь не сомкнуло глаз, но к утру Тимоша так и не пропотел.