Изгнанница

Глава восьмая

Хуже всего пришлось Калинику. Ему досталось больше всех: у него был сорван с головы волосяной покров - и значительный - от виска до затылка. Соединить края не представлялось возможным. Открытая рана постоянно сочилась сукровицей, время шло, но она всё не подсыхала.

Несмотря на то, что Лорисс использовала все запасы лекарств, которые, слава Свету, удалось спасти - даже предусмотрительный Глеб не мог представить себе, что помощь понадобится сразу всем! Несмотря на то, что Лорисс провела полдня в лесу, выискивая корень Беляны. Несмотря на то, что она меняла повязки, тщательно промывая рану слабым настоем Желтушника. Несмотря на все старания, Калинику становилось хуже. Остальные не знали правды, или предпочитали до поры её не знать. И только Лорисс, бодро улыбаясь, шепча обнадеживающие слова, понимала - дело плохо.

Глеб ещё шутил, недоумевая по поводу того, что такой опытный воин умудрился оставить в когтях каких-то там кошек, гордость любого мужчины - прекрасную шевелюру. Калиник улыбался...

Он еще улыбался! Лорисс не услышала от него стона, когда он находился в состоянии бодрствования. Но она догадывалась, чего ему стоило сдерживаться. По ночам Калиник стонал. Да так, что Лорисс не могла спать. Она сидела рядом с ним, время от времени смачивала ему сухие, потрескавшиеся губы, и злилась на себя за то, что не может ничем помочь.

Глеб выделил три дня, чтобы привести раны в порядок. С большинством ранений Лорисс справлялась без труда: корень Беляны, протертый до состояния густой вязкой массы, великолепно заживлял неглубокие порезы.

Первым, кто перестал внушать Лорисс опасения, был Флавиан. Длинный порез - чуть разошлась кожа, не более - на правой руке и две глубоких царапины на лице. Пусть придавали они благородному лицу вид заправского разбойника, зато спустя трое суток от них остались едва заметные розовые полосы. Издалека не заметные совершенно. Легкий загар плюс время, и скоро граф сможет принимать приглашения на званые обеды.

О Лавелии и говорить нечего. Злополучные события коснулись её лишь отчасти. Она ничего не помнила. По её словам, она заснула в горнице, а проснулась в объятиях Виля. Какой благородный поступок! Он вынес её из бревенчатой постройки, когда вокруг бушевал пожар, выл ветер и хлестал дождь!

Лазарь - единственный, кто обошелся без царапин на лице. Свирепая кошка, вцепившись ему в предплечье, основательно потрепала его. Раны были глубокими, и заживали плохо. Но, меняя повязки, Лорисс видела, что дело идет на лад. Правда, кое-где пришлось взяться и за иглу. Что ж, при должной сноровке дело нехитрое. Старая Фаина считала, что шить поврежденную плоть должна уметь каждая уважающая себя девушка. Лес полон опасностей, из которых лесные кошки - меньшее из зол. А вот заденет тебя озорница Лесавка, или дева-морочница, уж об Отверженных, не к ночи будут помянуты, и речи не идет. Против иной царапины и нити подходящие нужны со словами заветными. Но никогда, Лорисс могла бы поклясться, заложив руки за спину и подставив грудь лучам Гелиона, - никогда, Фаина не упоминала о Кошках-оборотнях! Решив про себя, что те мало чем отличаются от дочерей Лесного Деда, Лорисс, сшивая иглой податливую кожу, шептала знакомые с детства слова. Кроме раны на предплечье, у Лазаря были сильно обожжены руки: ему пришлось выводить лошадей из горящей конюшни.

У Северина была изранена спина. Пока Далмат прорывался к воротам, он прикрывал его, стреляя из лука. Бесплодность такой обороны он понял после того, как кошка, трижды пронзенная стрелами и уже списанная со счетов, бросилась на него сзади. Вряд ли ему пришлось бы лечить раны вообще - не спасла бы и куртка - если бы не Далмат. Пока разъяренная кошка рвала Северину спину, Далмат снес ей голову мечом. Целый день Северин пролежал в горячке. Лорисс пришлось поить его Сон-травой, чтобы снять жар и облегчить страдания.

Она оказалась права. Пусть не через три дня, пусть позже, но корочки отвалились, и получилось другое странное явление: волосатое тело, испещренное нитями невидимой паутины.

Далмат страшно чесался, и Лорисс пришлось дополнительно заняться поисками чертошника. Кроме сильного запаха, отпугивающего лесных кошек, он обладал еще одним свойством - отлично снимал зуд, одновременно заживляя мелкие порезы. Кроме того, ей пришлось сходить за чертошником еще один раз. Как только стало известно, что его можно было использовать для борьбы с кошками. Правда, Лорисс не уточнила, что речь идет об обычных лесных кошках, а не о тех монстрах, с которыми они столкнулись на хуторе.

Меняя у Калиника очередную повязку, дурно пахнущую, со следами серо-зеленого гноя, Лорисс чувствовала себя ужасно. Но не потому, что дело пришлось иметь с грязной работой. На ней, как и на Лавелии, не оказалось ни одной царапины. Лишь Далмат, в очередной раз демонстрируя себя в полном блеске мужского великолепия, поинтересовался: как можно заслужить такую любовь у кошек, чтобы в следующий раз его не тронули? Не следует ли ему, по возвращении в родной дом, пригреть на своей груди парочку пушистых, уютно урчащих кисок?

Калиник не шутил. На третьи сутки он впал в бессознательное состояние. Кроме головы, у него была рана на горле, у самой ключицы. Несерьезная рана. Но даже она гноилась, и Лорисс ничего не смогла поделать. Промывая раны уже насыщенным раствором Желтушника, она старалась, чтобы приходящий иной раз в себя Калиник, не прочитал в её глазах свой приговор.

Ради Калиника Глеб задержался еще на пару дней. Но тот уже не приходил в сознание. Он бредил, дыханье его прерывалось. Гнойная опухоль разрасталась. Синие вены на висках и на лбу вздулись. Даже в бреду, он постоянно просил пить. Лорисс поила его настойкой боярышника, как раз к осени набравшего силу, но всё оказалось тщетно.

Под утро пятого дня Лорисс проснулась. Открыла глаза и поняла, что спать больше не хочет. Моросил мелкий дождь. Стояла безупречная предрассветная тишина. Душа впитывала редкое мгновение, когда можно было лежать, наслаждаясь покоем. Когда не требовалось вскакивать и заниматься не терпящими отсрочки делами, которых, видит Отец, с каждым днем не убавлялось. Лорисс легко вздохнула и перевернулась на другой бок. Рядом с ней, под пологом, сооруженным из тех одеял, что удалось спасти, лежал Калиник. По его щеке катилась одинокая капля дождя. Он смотрел на Лорисс широко открытыми глазами. И не дышал.