Изгнанница

Глава 1. Камер-фрейлина

Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.

Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно - по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина - та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.

Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть - не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы - это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.

Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.

- Ваше сиятельство, платье готово, - сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. - Сегодня будет утренний прием.

- Знаю, - ответила Анастасия, вставая с постели.

Она накинула халат - теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, - и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба - серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.

- Помоги одеться, - сказала она, отходя от зеркала.

Ариша подала корсет - жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно - как многое при дворе. Затем юбки - три слоя, шелестящие, накрахмаленные, - и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным - плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.

- Шаль? - спросила Ариша.

- Не надо. В залах топят.

Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица - спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.

Она вышла из комнаты и пошла по анфиладе. Зимний дворец просыпался - слуги бесшумно скользили по коридорам, где-то далеко слышались приглушенные голоса и звон посуды. Анастасия любила этот час - тихий, почти пустой, когда дворец принадлежал только тем, кто служил здесь, а не тем, кто развлекался. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, уже брезжил рассвет - бледно-розовый, обещающий ясный день. Но Анастасия знала: петербургская погода обманчива. К полудню может набежать туман, а то и дождь.

Покои императрицы Елизаветы Алексеевны находились на втором этаже. Анастасия вошла, поклонилась дежурной камер-фрау - строгой пожилой немке, которая служила еще при Екатерине, - и направилась в спальню. Императрица уже сидела в кресле у окна, в утреннем шелковом халате, с книгой на коленях. Она была бледна - еще бледнее обычного, - под глазами залегли синеватые тени. Елизавета Алексеевна плохо спала последнее время, и Анастасия знала почему. Слухи о предстоящей помолвке великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой волновали весь двор, но императрицу особенно: она сама была немецкой принцессой, и приезд молодой соотечественницы будил в ней смутные, невеселые воспоминания о собственной юности - о том, как ее, пятнадцатилетнюю, привезли в чужую страну и обвенчали с человеком, который ее не любил.

- Ваше величество, - Анастасия сделала реверанс, - вы позволите помочь?

- Да, Шаховская, подойдите.

Анастасия помогла ей встать, подала халат, затем - дневное платье из темно-зеленого бархата, строгое и величественное. Императрица была невысокой, хрупкой, и в ее движениях чувствовалась усталость, которую не могли скрыть ни безупречные манеры, ни дорогие ткани.

- Что вы читали вчера вечером? - спросила Анастасия, затягивая шнуровку.

- Письма, - ответила императрица. - Княгиня Горчакова прислала из имения. Она пишет, что ландыши расцвели.

- Это радостные новости, ваше величество.

- Радостные, - согласилась императрица. - Я скучаю по ней. Она была добра ко мне.

Анастасия не ответила. Она знала княгиню Горчакову - ту самую англичанку, которую ее тетка, графиня Шувалова, приняла в Лондоне. Их история была известна при дворе: фиктивный брак, скандал, любовь. Анастасия не осуждала - она слишком хорошо знала, что такое жить по чужим правилам.

Через час императрица была одета и готова к утреннему приему. Анастасия взяла коробку с письмами - часть из них уже была прочитана, часть ждала ответа. Она перебирала их, раскладывая по стопкам: официальные, личные, от родственников.

- Шаховская, - сказала императрица, садясь за туалетный столик. - Почитайте мне письмо княгини Горчаковой. То, где она пишет о ландышах.

Анастасия нашла нужный лист и начала читать - ровным, спокойным голосом, не торопясь, с легкой улыбкой. Письмо было теплым, почти домашним: Софи описывала, как в имении наконец собираются построить оранжерею (стоимостью в пять тысяч рублей ассигнациями - Анастасия мысленно отметила, что это целое состояние для провинции), как цветут ландыши в кадках, как она учит русский язык и каждый день делает успехи. Она благодарила императрицу за книгу стихов и обещала прислать рисунок усадьбы, который сама нарисовала акварелью.

Императрица слушала с полуулыбкой, и Анастасия видела, как уходит напряжение с ее лица. Сейчас, в этот короткий миг, она была не императрицей, а просто женщиной, которая скучает по подруге.