Изгнанница в Голодные Земли, или Консервный бизнес попаданки

Глава 1

— Что с вашей дочерью, барон? — сердитый мужской голос вырывает меня из забытья. — Она больна? Мне нужна резвая породистая кобылка на роль фаворитки, а вы мне подсунули умирающую клячу!

— Простите, Ваше Величество, — этот баритон звучит тихо и заискивающе. — У неё закружилась голова от счастья. Стать вашей фавориткой — это огромная честь для неё и всей нашей семьи.

— Разумеется, это честь… Однако в условиях для отбора было чёрным по белому написано: «Претендентка в фаворитки должна быть абсолютно здорова, чтобы понести наследника». Неужели вы надеялись, что я не покажу её лекарю, прежде чем допущу к своему ложу? Ладно. Приведите её в чувство, — ворчливо бросает мужчина и добавляет: — Ираэль, меня мучит жажда…

Вслед за фразой раздаётся журчание льющейся жидкости, вот только мне резко становится не до звуков.

В течение этого диалога к моему телу постепенно возвращается чувствительность, будто нервные клетки очухались несколько позже, чем сознание.

Чувствую, как обжигающе холодная поверхность вдавливается в лопатки и затылок. Нещадно болит голова, а в висках гудит колокольный звон. Кажется, я неудачно упала.

Помню, как шла по кухне с проросшими семенами пшеницы. Собиралась помыть их и добавить в салат, а потом у меня резко потемнело в глазах и... На этом воспоминания обрываются.

Моё сознание отказывается дать правдоподобное объяснение происходящему. Мелькают в голове какие-то невероятные версии.

Может, к Рэю пожаловал новый продюсер, и они репетируют сцену для очередного клипа? Рэй о чем-то подобном предупреждал, но я тогда зашивалась на кухне и не обратила внимания.

Когда пытаюсь открыть глаза, у меня не получается. Веки будто налились свинцом и отказываются подчиняться.

Раздается звук приближающихся шагов.

Внезапно в лицо врезается ледяная струя воды. Ноздри и рот мигом заполняет вода, и я давлюсь в приступе удушья. Легкие горят, кашель рвёт горло. Меня скручивает судорогой снова и снова...

Постепенно мне удаётся справиться с непослушными мышцами: открыть глаза и приподняться. Проморгавшись, вижу столпившихся вокруг меня людей, одетых в старинную одежду аристократов. От пышных жабо, кружев, блестящих украшений и золочёной вышивки на кафтанах рябит в глазах.

Впрочем, стоят здесь не все. Мужчина с белоснежной бородой, напоминающий генерала в отставке, восседает неподалеку на золочёном кресле. Держится он вальяжно, время от времени ленивым жестом подносит к губам серебряный бокал.

Справа от него стоит хорошенький мальчик лет десяти, стискивающий в пальцах поднос с хрустальным графином. Он ужасно напоминает моего внука Сашеньку, его фотографии дочка на днях прислала из Канады. Очень некстати к горлу подкатывает ком.

Пока мужчина на «троне» жадно всматривается в каждое моё движение, пальцы его левой руки то разжимаются, то сжимаются в кулак. От его требовательного холодного взгляда и этого странного жеста мне становится не по себе.

— Ну? — говорит он, явно чего-то от меня ожидая.

Столько претензии в его глазах и в поджатых губах, что с губ так и рвётся: «Мужчина, вы кто? И что вам от меня надо?».

Но язык меня не слушается, и сказать ничего не получается. Пока мы играем в переглядки, поднос в руках мальчика накреняется, хрустальный графин теряет равновесие и... с громким звоном падает на мраморный пол, разлетаясь на сотни осколков.

Ребёнок в ужасе замирает, будто оглушённый событием. Он тяжело дышит, как пойманный зверёк. Взгляд в панике мечется, будто пытается найти путь к спасению. И мне становится его невыносимо жаль… Сердце рвётся его утешить. Не переживай, малыш, это всего лишь посуда! Но сказать опять ничего не успеваю...

— Ираэль! — вдруг ревёт озверевший тиран, вскочивший с трона. — Что ты наделал, криворукий болван! Это был последний дар Версанского визиря! Ты получишь двадцать плетей за свою преступную небрежность!

От его слов и грубых интонаций у меня щемит в груди, точно ножом по сердцу полоснули! И эта ужасная несправедливость будто становится последней каплей, чтобы тело, наконец, синхронизировалось с мыслями.

— Вы в своем уме так говорить с ребёнком?! — возмущённо срывается с языка. — Вы травмируете мальчика. Держите себя в руках!

— Что… — медленно поворачивается ко мне деспот, в глазах которого плещется ярость вперемешку с безумием. — Что. Ты. Сказала?

— Сказала, что нельзя бить детей. Какие плети?! Это же просто ребёнок, — повторяю и... вдруг отвлекаюсь от сути разговора из-за чужого звонкого голоса, что выходит из моей гортани.

Стоит мне притихнуть, вокруг меня раздается шипение и возмущённое фырканье, будто я сказала нечто оскорбительное.

— Что ты несёшь, Элоиза, доченька! — ко мне взывает худенькая женщина в бордовом платье лет сорока. — Разве можно дерзить королю! Ты ведёшь себя так, будто у тебя не было гувернантки из Флондрии и тебя не обучали пять лет благородным манерам! Какой позор… — женщина поворачивается к королю. — Простите её, Ваше Величество, она не в себе! Она обезумела от счастья, которое на неё свалилось…

Боже, кто все эти люди?

И почему эта незнакомка зовет меня, шестидесятилетнюю женщину, доченькой? Пока поднимаюсь на ноги, машинально отмечаю, что одета я в длинное, до пят, платье из яркого-розового шелка, местами подмокшего и украшенного безвкусными финтифлюшками.

Рукава короткие, поэтому сразу вижу, что ровный загар с кожи исчез вместе с морщинками. Я теперь белая как смерть. Ну и бог с ним, с загаром! Странно то, что маникюра больше нет. И форма ногтей другая. Как-то слишком много отличий, и это наводит на очень неприятные выводы.

А в своем ли я теле? И где я вообще нахожусь?

Мужчина встаёт с трона и направляется ко мне. С неприязнью тычет в меня крупным пальцем, унизанным серебряными кольцами, и со злостью гремит:

— Вижу, кровь древних повстанцев так и не изжила себя в роду фон Бартрофов. Разумеется, мальчишка понесёт своё наказание. И, разумеется, я не стану пачкать кровь своих наследников твоей. Но я также не позволю, чтобы ты пачкала родословие моих придворных. Тебе больше не место во дворце, Элоиза фон Бартроф!