Изгнанница в Голодные Земли, или Консервный бизнес попаданки

Глава 7

— В каком смысле «не отпустил бы»? — говорю, чуть не подавившись похлебкой. — Я ему не рабыня, чтобы он мной распоряжался!

— Ты девка молодая ещё, поэтому ничего не смыслишь в нашей женской доле, — вздыхает Мария, заставляя меня мысленно закатить глаз и фыркнуть. — Наш колдун здесь царь и бог. У него одного остались хоть какие-то крохи магии. Сама видела: он твоё появление здесь предсказал заранее. Люди ему верят, а уж после твоего появления верят ещё сильнее.

— Ты тоже ему веришь? — тихо спрашиваю, и она кивает.

— Почему тогда взяла меня к себе?

— Да просто тебя, молодую и наивную, пожалела. Не дело это — юной девице жить со взрослым мужиком без брачной церемонии! Тем более с ним, с колдуном.

— Почему «тем более»?

— Потому что он своей мужской силой пользуется где ни попадя. Многих девок в селе уже испортил, и ничего ему за это не было. Вот он и привык переть напролом… — она с горечью машет рукой. — Других-то в семью принимали обратно и деток помогали растить. А тебя и принять будет некому, брюхатую-то.

Покончив с похлёбкой, я принимаюсь за вторую лепёшку, но уже через силу. Аппетит как-то резко пропал. М-да, теперь моя ситуация выглядит совсем неважно.

— Что у колдуна за магия такая, — спрашиваю с досадой, — раз ему всё прощается?

Мария вздыхает и заглядывает в сковородку под деревянную крышку, не осталось ли там чего. Она выливает остатки к себе в глиняную тарелку, отрывает кусочек румяной лепёшки, возюкает им по дну тарелки и отправляет в рот.

— Раньше он мог и дождь вызвать, и ветер успокоить. И магией какой угодно артефакт зарядить, и амулеты... К нам со многих деревень приезжали, то были хорошие деньки… — она грустно улыбается.

— А сейчас?

— Сейчас он когда погоду правильно предскажет, когда подскажет, как людям урожай хранить. Что духи ему говорят, то он рассказывает. У него из магии только и осталось, что разговоры с духами.

Я, нахмурившись, вожу указательным пальцем по царапинкам, оставшимся на столе после ножа. Что-то в её словах явно не вяжется.

— И как урожай? — спрашиваю. — Получается его сохранить, следуя подсказкам от духов?

— Не сыпь мне соль в глаз, Элоиза! — вдруг поджимает губы Мария. — Разве похоже по нашей деревне, что мы богато живем? Когда люди в отчаянии, они за любой шанс цепляются, понимаешь? Тебе, баронессе, этого не понять. Так что ешь давай свою похлёбку! Потом помоем посуду, я тебе платьишко рабочее найду, и пойдем в огород. До захода мы должны успеть обработать пару грядок.

Своим хмурым видом и поджатыми губами Мария показывает, что лимит её терпения исчерпан и расспросы пора прекратить.

В общем-то, это мы и делаем.

Заканчиваем ковыряться в истории колдуна и приступаем к делам. Из нас получается отличная команда.

Пока хозяйка воодушевляет меня рассказами о тяжёлой местной жизни, я мою посуду в небольшой кадке. А когда я стою над грядками картошки и морковки, задрав кверху пятую точку, она показывает мне сорняки, которые я пропустила.

С удивлением осознаю, что сорняком у неё считается петрушка.

— Вы же травница, — говорю с удивлением. — Вы знаете, какая польза в этой траве?

— Знаю. Освежает дыхание да в уборную заставляет чаще бегать. И что? На эту грядку её не звали, так что выпалывай!

До захода солнца успеваю избавить от сорняков и петрушки три грядки. Теперь мои руки, порядком почерневшие, пахнут влажной землей и травой, а кожу жжёт от крапивы. Разгибаюсь и чувствую, как ноют с непривычки спина и плечи. Приятная усталость окутывает тело плотным коконом. Единственное, что теперь хочется, — это помыться, попить и рухнуть на тюфяк.

Спрашиваю у Марии про баньку, но она лишь обиженно сопит и машет рукой. По её реакции делаю вывод, что у бедной травницы баньки не водится.

Приходится мыться по-походному.

Скатываю матрас, развешиваю на веревке тёмно-серую простыню, которая на самом деле оказывается занавеской, и, спрятавшись за ней, раздеваюсь в жуткой тесноте.

Влажной грубоватой тряпицей протираю поверхность тела. Это, конечно, не душ. Волосы, к примеру, не помыть. Но все же водная процедура помогает ощутить хоть какое-то подобие свежести.

Немного обсохнув за простынкой, одеваюсь в нижнее «барское» бельё Элоизы — короткую сорочку и панталоны. В этом белье собираюсь сегодня спать, потому что лучшего варианта у меня нет, а просить у Марии второе платье для ночлега мне не позволяет совесть.

— Скажи, Мария, какое у нас на завтра расписание?

— Готовиться будем к Дню Сытых Костров.

— Это что за день такой?

— Ох, сколько от тебя вопросов, — ворчит женщина, позевывая, уже с печки. — Ничегошеньки ты не знаешь о жизни!

С минуту она лежит молча, а потом, видимо, проснувшаяся совесть заставляет её ответить:

— День Сытых Костров — это когда белые быки-трехлетки бросаются в пропасть недалеко от нашей деревни. Через пару-тройку дней у нас будет вдоволь мяса. Наедимся так, что ходить будет тяжело.

— И много быков-трехлеток обычно бросается с обрыва?

— Много.

— И вы их всех жарите на сытых кострах?

— Ах, нет, конечно. Их слишком много, чтобы всех зажарить. Целая гора.

Больше Мария ничего не говорит.

А я, несмотря на усталость, ещё долго не могу заснуть.

Лежу, ворочаясь с бока на бок, и никак не могу понять.

Если столько мяса само идёт в руки, то почему люди этим не пользуются?!

Почему выбирают голодать?