Измена 40+. Рак – (не) приговор

2 глава

Света

Вечером после работы забегаю в магазин. Воздух пропитан запахами ранней осени, желтеющей листвы и дымка от ближайших кафе.

Покупаю продукты, ощущая под пальцами шершавые пакеты, и возвращаюсь домой.

Машина у меня уже старенькая. Скрипит дверьми, будто ворчит на меня за долгие годы службы.

Муж предлагал купить поновее, но я всё никак не решаюсь. Я очень привязываюсь к вещам, они становятся как родные: каждая царапина на панели, каждый едва заметный скрип, словно шрамы, рассказывающие нашу общую историю.

А что‑то новое для меня не совсем понятно. Пугает своей безупречной чистотой и незнакомым запахом пластика.

— Анют, ты дома? — с порога кричу погромче, и голос эхом отскакивает от стен прихожей.

— Да, к зачёту готовлюсь, — доносится из её комнаты, приглушённо, будто сквозь вату.

— Помоги, пожалуйста, с пакетами, — прошу, чувствуя, как ноют плечи от тяжести.

Муж через час должен приехать, надо успеть приготовить ужин, наполнить дом теплом и запахом домашней еды.

— Давай сама, мне некогда, — отвечает дочь, как всегда.

В её голосе ни тени вины, только нетерпение вернуться к конспектам.

Я вздыхаю, и вздох этот тонет в тишине квартиры. Ничего не поделаешь. Ей нужно учиться, а домашние дела — это мои дела. Это как невидимая ноша, которую я несу изо дня в день, привычная, почти неощутимая.

Быстро разгружаю пакеты, слыша, как стучат банки о столешницу. Переодеваюсь, и мягкая ткань домашнего халата обнимает меня, даря мимолетное ощущение уюта.

Берусь за готовку. Отвариваю спагетти, прислушиваясь к шипению масла на сковороде, готовлю соус болоньезе, вдыхая аромат томатов и пряностей. Свежий салатик хрустит под ножом.

Пока жду мужа, иду в душ. Тёплые струи воды смывают усталость, но не тревогу.

Но муж не вернулся вовремя. Опять задерживается. Утренний звонок проскальзывает в памяти. Тонкий, назойливый писк, и снова уходит в задворки сознания, будто прячется от меня.

— Ммм, как вкусно пахнет. Я дико голодная! — появляется дочь, привлечённая ароматами, её глаза блестят в полумраке кухни.

— Давай подождём отца и вместе поужинаем, — прошу её, глядя, как она переминается с ноги на ногу.

Она идёт мыть руки, и звук льющейся воды наполняет паузу:

— Так, он же в командировку поехал. Завтра только вернётся, — бросает она, словно это само собой разумеющееся, и садится за стол, уже готовая к еде.

— А почему он мне ничего не сказал? — спрашиваю, и вопрос звучит беспомощно, будто я жду от дочери ответа, которого она дать не может.

— Мам, не знаю. При мне ему позвонили. И он сказал, что уезжает. Накладывай уже, мне Максим звонил, схожу, немного развеюсь, — рассказывает она, уже мысленно где‑то далеко, за пределами этой кухни.

Накрываю на стол, и стук посуды кажется оглушительно громким в тишине. Параллельно звоню мужу. Абонент не отвечает. Я совсем расстраиваюсь, и сердце сжимается, будто его обхватили ледяные пальцы.

Мысли снова подкидывают утренний писклявый голос, и я пытаюсь ухватиться за него, но он ускользает.

— Мам, мне предложили вечернюю подработку. Как думаешь, пойти? — спрашивает дочь, когда я присаживаюсь напротив неё.

Её глаза горят энтузиазмом, и это немного согревает меня.
Есть не хочется. Даже горячий чай не лезет. Его аромат кажется чужим, неуместным.

— Что за работа? — пытаюсь отвлечься, вникнуть в её мир, где всё ещё полно надежд и возможностей.

— В бутике, пока консультантом, потом подружка продвинет до админа, — уплетает спагетти, и её аппетит будто контрастирует с моей апатией.

— А как же учёба? Ты будешь успевать? — беспокоюсь за неё, представляя, как она сидит за конспектами допоздна, а потом бежит на работу, уставшая, но упрямая.

Анютка и так все вечера сидит за конспектами, а с работой начнёт отставать в учёбе. Я вспоминаю себя в её возрасте, такую же решительную, уверенную, что смогу всё.

— Мам, я попробую. Не смогу совмещать — уйду, — решает она, и в её голосе звучит та же непоколебимость, что и у меня когда‑то.

Отговаривать бесполезно. Пусть попробует. Мы тоже в своё время совмещали. Хотелось своих денег, и ничего, всё успевали. Я киваю, пытаясь улыбнуться, но улыбка получается натянутой.

— Спасибо, мам. Я побежала, — смотрит на телефон, и её лицо озаряется, будто она уже там, в другом мире.

Рвётся в комнату, оставляя меня одну с недоеденным ужином.

Я убираю со стола, и каждый предмет в моих руках будто тяжёлый, будто пропитан невысказанными словами.

Присаживаюсь, задумываюсь. Почему Антон не отвечает? Неужели что‑то случилось? В голове крутятся сценарии, один страшнее другого, и я стараюсь отогнать их, но они липнут, как паутина.

Попробовала набрать ещё раз, но абонент не абонентит.

Набираю номер его сослуживца, по совместительству друга:

— Серёж, привет. А ты не с Антоном, случайно? — мой голос звучит тише, чем я хотела.

— Эээ… А что случилось? — отвечает он, и в его тоне слышится настороженность.

— Антон не предупредил, что уезжает в командировку, а сейчас телефон отключён, — рассказываю, и слова звучат жалко, будто я оправдываюсь.

— А, так он в дороге, по трассе связь плохая. Как доедет, обязательно позвонит, не переживай, — успокаивает меня Сергей, и его голос будто тёплый плед, обволакивающий меня.

— Думаешь? Тогда ладно, спасибо, что успокоил, — отключаю вызов и заставляю себя поесть, чтобы принять таблетки.

Вкус еды не чувствую, она будто бумага во рту, но я глотаю, потому что надо.

Дома как‑то пусто без мужа и дочери. Слоняюсь по комнатам, прибираюсь, чтобы в выходные меньше генералить.

Каждое движение механическое, будто я робот, выполняющий программу. Потом заваливаюсь на диван и включаю мелодраму.

Экран мерцает, герои говорят что‑то трогательное, но я не вникаю, просто смотрю, чтобы чем‑то заполнить тишину.

Телефон звонит, и я подскакиваю, сердце бьётся чаще, надежда вспыхивает, как спичка. Но нет, это соседка: