Измена 40+. Рак – (не) приговор

5 глава

Света

Если бы можно было уснуть, а утром проснуться и забыть о происходящем, я бы это сделала.

Но реальность такова, что я напиваюсь с соседкой и жалуюсь на свою жизнь, ощущая, как горечь оседает на языке, а в груди разрастается тяжёлая пустота.

— Ты представляешь, а ведь он мне рассказывал про Александру, коллегу свою, — язык уже начинает подводить, слова сливаются в невнятный поток, а внутри всё сжимается от боли. — Говорил, что хорошая девчонка, но почему‑то одна. Что жалко ему её, она одна воспитывает мальчишку, бывший муж ничем не помогает. Неужели он к ней ушёл? — выпиваю залпом половину бокала вина, и обжигающая жидкость лишь на мгновение приглушает обиду, но не гасит её.

— Вот же придурок! И зачем жене рассказывать о других бабах?! Прибила бы! — Машка снова подливает мне вина, и я чувствую, как тепло от алкоголя разливается по телу, но не приносит облегчения.

— А ещё, ещё говорил, что у неё сиськи четвёртого размера, — срываюсь на слёзы, и они катятся по щекам, оставляя солёные дорожки, а в горле встаёт ком, который невозможно проглотить.

— Так ведь это не красиво, — слышу мужской голос в дверях кухни, и от неожиданности всё внутри замирает.

Поворачиваюсь в его сторону и встречаюсь глазами с Яром.

О чёрт! Я пропала!

Его ехидная улыбка и блестящие, чёрные глаза попадают прямо в сердечко, заставляя его биться чаще. Красивый парень, но я могу на таких лишь глазеть, вспоминая о своём возрасте и чувствуя, как между нами — пропасть из лет и опыта.

— А что красиво? — даже икнула от неожиданности, и звук этот кажется чужим, резким в напряжённой тишине.

— Сынок, присаживайся с нами. Может, хоть ты Светика успокоишь, — Машка отодвигает стул, и я ощущаю, как воздух становится гуще, наполняясь невысказанными словами и взглядами.

Яр присаживается и опускает глаза на мою грудь, обтянутую майкой. Мне кажется, она ещё сильнее скукожилась под его проницательным взглядом, и я невольно втягиваю живот, пытаясь стать незаметнее.

Максимум двоечка. Я, конечно, стараюсь следить за своим телом, но возрастные изменения никуда не денешь. Они словно невидимые шрамы, которые не скрыть.

— Красиво, когда помещается в ладонь, — поднимает руку и показывает в воздухе, сжимая пальцы, а его голос звучит ровно, почти буднично, но каждое слово бьёт точно в цель. — Остальное вымя, — играет бровью, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое — то ли насмешка, то ли вызов.

Я сглатываю вязкую слюну, и во рту становится сухо, а в голове хаос из противоречивых эмоций: смущение, злость, странное волнение, от которого по спине пробегает дрожь.

— Маш, покурим? — неожиданно для себя спрашиваю, и мой голос звучит хрипло, будто я долго кричала, но никто не слышал.

— Яр, сходи со Светой. Я же не курю, — смеётся она, и её смех кажется далёким, словно доносится из другого мира.

Слёзы высыхают не потому, что я всё забыла, простила и отпустила, а потому, что странный он какой‑то — Яр. Его присутствие сбивает с толку, заставляет сердце биться неровно, а мысли путаться.

Он помогает мне встать и не снести стулья на пути к двери, и его рука на моём локте ощущается тёплой и надёжной, но в то же время чужой.

Выходим на улицу. Присаживаюсь на лавочку, прикуриваю сигарету, не затягиваясь, и вспоминаю, что я взрослая тётя и мне начинать разговор. А ещё, что я сто лет не курила.

У меня же здоровый образ жизни. Мне нельзя. Но сегодня можно. У меня жизнь рушится, а тут какая‑то сигарета — мелочь, которая вдруг становится символом моего маленького бунта.

— Ну как ты, Ярик? Давно приехал? — общалась с ним последний раз лет десять назад, и сейчас слова звучат неловко, будто мы чужие люди, пытающиеся найти общий язык.

Закашлялась, как полагается после долгого перерыва, и кашель разрывает тишину, заставляя меня покраснеть от стыда.

— Насколько я помню, тебе нельзя курить, тётя Света, — говорит со стёбом, и в его голосе слышится лёгкая насмешка, но без злобы, скорее, как напоминание о том, кем мы были когда‑то.

Я раньше его всегда осекала, когда он называл меня по имени без приставки «тётя». А сейчас стрёмно от этой самой приставки. Она словно подчёркивает расстояние между нами, делает меня старше, чем я есть на самом деле.

— Ярик, а давай без тёти. Иииии… — затягиваюсь снова и даже не кашляю, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, а вместе с ним странное ощущение свободы. — Сегодня мне можно всё! — заявляю, вытягиваю ноги и складываю крестиком, пытаясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё дрожит.

— Прям всё? — забирает у меня сигарету, затягивается и возвращает на место, и его взгляд задерживается на моём лице дольше, чем нужно, заставляя кожу покрываться мурашками.

Смотрю на него пьяными глазами и думаю, чем он так насолил своей бывшей жене, кроме того, что деньги перестал давать? Почему она свинтила от него? В его глазах читается что‑то тёмное, невысказанное, и мне хочется заглянуть глубже, разгадать его тайну.

— Да, — вздыхаю угрюмо, вспоминая, что приду в пустой дом, где тишина будет давить на уши, а одиночество сжимать сердце.

А так не хочется быть одинокой. Раздумываю над тем, что позвоню мужу и выскажу ему всё, что накипело, но слова застревают в горле, превращаясь в безмолвный крик.

— Ты простишь его, если вернётся? — внимательно смотрит на меня, и его взгляд проникает вглубь, будто пытается прочесть мои мысли.

— А я не знаю. Антон просто ушёл и сказал, что хочет пожить один. Я даже не знаю, есть у него любовница или мне всё привиделось, — поднимаю глаза в небо и замечаю, сколько, оказывается, на небе звёзд.

Они мерцают холодно и равнодушно, словно наблюдают за моей болью, но не могут помочь. Забыла я, как красиво бывает ночью.

А когда мы в последний раз с мужем гуляли? Напрягаю мозг и не могу вспомнить. Что‑то с памятью моей стало, она словно стёрла самые важные моменты.

— И всё же? — пытает меня, как дознаватель, и его голос звучит мягко, но настойчиво, заставляя меня заглянуть в самые тёмные уголки души.