Измена 40+. Рак – (не) приговор

7 глава

Света

– Ма‑а‑ам? – доносится с улицы голос дочери, дрожащий и неуверенный. – Что случилось?

Поднимаю на неё заплаканные глаза. В её взгляде шок, ужас, непонимание. Всё разом.

– Давай потом поговорим об этом, – всхлипываю, с трудом поднимаясь с пола.

Колени дрожат, в груди давит так, что дышать больно.

Видок у меня, видимо, и правда кошмарный. Дочь бледнеет, хватается за косяк двери.

– Ты почему плачешь? Где папа? Что у нас за погром? Нас обокрали? – она мечется по дому, голос срывается на крик.

Забегает в свою комнату, замирает на секунду, и с облегчённым выдохом возвращается:

– В мою комнату не забрались, слава богу, – шепчет, прижимая руку к груди. – Ты позвонила в полицию, мам? – подходит ко мне, обнимает, и я чувствую, как её руки дрожат.

– Нет, Анют, это не воры, – выдыхаю, стараясь унять дрожь в голосе.

– Как не воры? А кто тогда? – в её глазах чистый ужас.

Врать нет смысла. Никогда не врала, и сейчас не смогу.

– Папа, – шепчу, и эти два слога рвут горло, как осколки.

Разворачиваюсь, иду наводить порядок, хоть что‑то привести в норму.

Я всё равно сегодня не усну. Так хоть руки займу, хоть как‑то отвлекусь.

– Ты прикалываешься? – смотрит на меня округленными глазами.

Хочет услышать, что я пошутила.

Беру большой пакет, механически скидываю в него испорченные продукты. Запах прокисшего молока бьёт в нос, и к горлу подкатывает тошнота.

– Анют, когда я прикалывалась в такие моменты? – голос звучит глухо, будто издалека. – Твой отец ушёл от нас и решил забрать купленную им бытовую технику. – развожу руками, показывая на хаос вокруг. – Вот что получилось.

Смотрю на её неверящие глаза и не знаю, кого жалею больше – себя или её.

Муж был для меня всем. Центром вселенной. С ним ушло не просто желание жить, ушло ощущение, что я вообще существую.

Для дочери отец самый лучший мужчина на свете. Тот, кто никогда не предаст, не обидит.

По факту – нет ему прощения. Понять можно, но я пока не готова.

– Ты меня обманываешь, папа не мог так сделать, – качает головой, губы дрожат. – Когда я уходила, он обнял меня и сказал, что завтра мы поедем на речку. Он врал? – спрашивает, и в её голосе последняя надежда.

Даже так. Антон, зная, что уходит, уже строил планы. Для него наш разлад – не трагедия. Просто мелочь.

– Я ничего не понимаю, – опускаюсь на стул, голова кружится. – Ты ушла позже меня, а когда я уходила, он уже собирал вещи. Какая речка, что за бред? – мысли путаются, не хотят складываться в цельную картину.

Последние дни я вообще мало что понимаю.

Антон ведёт себя странно, творит какую‑то дичь. Может, его приворожили? Говорят, мужик становится сам не свой, когда его привораживают.

– Мам, папа трубку не берёт, – голос дочери дрожит.

– Он только уехал, забрав с собой кресло и телевизор. Боится, что ты на него злишься, или просто не хочет отвечать, – говорю как есть. Скрывать нечего.

Неожиданно дверь без стука открывается. Какие‑то мужики заносят холодильник, за ними – Ярик.

– Куда ставить, хозяйка? – спрашивает один из них, оглядываясь.

Я быстро реагирую, показываю пустующее место. Холодильник ставят на место.

Ярик рассчитывается с мужиками, провожает их. Я иду следом, чтобы поблагодарить.

– Яр, спасибо, что помог. Я твоя должница, – говорю, когда мужики уходят.

– Тётя Света, долг стребую позже. Тебе надо отдохнуть и прийти в себя, – серьёзно говорит он, берёт меня за плечи и мягко ведёт к дому.

– Я правда благодарна тебе, – тяну руку к дверной ручке.

– Если муж будет чудить, звони, не стесняйся, – сует мне в руку визитку и уходит.

Смотрю Яру вслед и думаю: а ведь Антон тоже был благородным защитником, чуть ли не рыцарем на белом коне. Весь такой горделивый. И в кого он превратился? Его просто не узнать.

И ведь Ярик тоже мог бы для своей жены стать таким же Антоном, а передо мной ходить рыцарем.

Вхожу в дом и вижу глаза дочери, полные слёз:

– Что случилось? – обнимаю её, глажу по голове. Её волосы вкусно пахнут, таким родным, привычным запахом.

– Мам, папа написал, что разводится с тобой, а меня зовёт к себе пожить. Это правда? Это не розыгрыш? – всхлипывает, прижимается ко мне.

Я вздыхаю, сдерживая слёзы:

– Видимо, да.

На душе так погано, что хочется закричать. Не хочу и не могу осознавать, что наша семья развалилась буквально за один вечер.

Нахожу кучу объяснений поведению Антона, но сама в них не верю. Знаю лишь одно: боюсь его потерять навсегда.

А если его вернуть? Если я стану самой лучшей женой, буду исполнять любые капризы, он вернётся?

Господи, о чём я? Смогу ли я простить ему этот вечер? Смогу ли дальше жить с ним и ложиться в одну постель? Очень сомневаюсь.

Когда дочь немного успокоилась, я отправила её спать. У самой сна ни в одном глазу.

Включаю холодильник – и он заработал. А я думала, придётся выкинуть.

Прибираюсь на кухне, раскладываю всё по местам. В других комнатах тоже навожу порядок, будто пытаюсь склеить разбитую вазу.

Открываю шкаф, и вижу пустые вешалки. В груди что‑то обрывается. Думала ли я, что когда‑нибудь останусь одна? Нет, даже мысль не возникала.

Когда я закончила с уборкой, на улице уже рассвело. Чтобы не оставить дочь без еды, готовлю завтрак. Наливаю горячее молоко с мёдом, выхожу на улицу и встречаю рассвет.

Такой незамысловатый напиток меня всегда успокаивал. Помню, ещё с детства, как мама готовила его мне. После него я всегда крепко спала. Вот и сейчас решаю попробовать.

Свежесть утра не приносит ничего нового. Я знаю, дальше станет только хуже. Начнутся разборки, развод. Мысленно готовлюсь к тому дерьму, которое будет литься на меня, пока мы окончательно не разведёмся.

Птички напевают свои весёлые песни. Я заслушалась их и чуть не уснула, сидя на крыльце.