Измена 40+. Рак – (не) приговор

8 глава

Света

​​Двойное предательство подкосило настолько, что к вечеру я слегла с температурой. Тело ломило, каждая косточка ныла, а в груди разрасталась ледяная пустота.

Какие могут быть объяснения от дочери, если она собралась втихушку и умчалась жить к отцу?

Я прокручивала в голове её последние слова, взгляды, жесты — искала знаки, которые пропустила. Может, она давно копила обиду? Может, я что‑то не заметила, не услышала, не поняла?

Я многое могу понять и принять, но от родного ребёнка такого точно не ожидала.

В памяти всплывали бессонные ночи у её кровати, первые шаги, первые слова, школьные праздники, слёзы из‑за первой любви… И вот теперь — молчание. Ни звонка, ни сообщения. Только глухая стена.

Организм, ослабленный онкологией и ещё не оправившийся до конца, решил дать сбой. Температура поднималась, мир расплывался перед глазами, а в голове стучала одна мысль: «Всё рушится».

Неважно, что сейчас ремиссия. В любой момент могут пойти метастазы, и всё начнётся заново.

Кто сталкивался с этой коварной болезнью, тот знает: единожды справившись с раком, не значит, что он побеждён навсегда.

Новые осложнения могут появиться в любой момент. Особенно когда нервы на пределе, когда каждый удар сердца отдаётся болью в висках, когда страх сковывает горло и не даёт дышать.

Не переживать не получалось. Я постоянно прокручивала в голове нашу жизнь, пытаясь понять, в какой момент что‑то пошло не так.

Может, я слишком много давала и слишком мало просила взамен? Может, была слишком мягкой? Или, наоборот, чересчур строгой?

Больше всего меня пугало будущее. Я даже представляла, как мне врач оглашает очередной диагноз. Как в одиночестве я умираю, лёжа на кровати. Ведь даже стакан воды мне никто не подаст, что уж говорить о лекарствах.

В воображении рисовались картины: пустая квартира, тишина, только тиканье часов, отсчитывающих последние минуты.

Мучаясь с температурой, в голову лезли дурные мысли. А зачем мне жить? Кому я нужна?

Родителей уже нет в живых. Сестра живёт на другом конце города. У неё своя семья, ей не до меня. Тем более они собрались переезжать в другой город. Как жить дальше?

Может быть, температура так влияет на меня, что я совсем расклеиваюсь. А ведь дочь даже не отвечает на мои звонки.

Каждый раз, глядя на погасший экран телефона, я чувствовала, как внутри что‑то обрывается.

Плюю на гордость и звоню почти бывшему мужу:

— Где моя дочь? Что ты ей наговорил? — начинаю с претензий, а голос дрожит, срывается.

— Дочь сама захотела со мной жить. Так что не надо меня обвинять. Видимо, ты хреновая мать, что от тебя ребёнок сбежал! — смеётся надо мной, а его слова режут, как ножом.

Когда он стал таким? Почему не замечала?

— Да что ты знаешь о том, какая я мать! В отличие от тебя, я с ребёнком всегда была на одной волне, помогала, оберегала, всё делала! — обида от его слов сворачивается в клубок, сдавливает грудь, даже дышать трудно становится.

В глазах темнеет, а в ушах стучит кровь.

— Считай, что ты свою миссию клуши выполнила. Всё, мне некогда. И отстань от дочери, она уже не маленькая. Ей лучше жить со мной. Я смогу её обеспечить, и до учёбы близко. Не звони мне больше. — отключается, а я остаюсь в тишине со своими мыслями и обидой наедине.

Обеспечить сможет? Тогда зачем приезжал за техникой? Зачем нужен был весь этот цирк? После этого звонка становится только хуже. Могла же перетерпеть и не звонить, но нет, мне обязательно надо было снова услышать эти гадости и понять, какая я никчёмная.

Еле встала, чтобы выпить таблеток и снова доползти до кровати. Каждое движение отдавалось болью в суставах, а в висках стучало: «Ты никому не нужна. Ты проиграла».

Укрылась с головой под одеяло, и неважно, что дома тепло, меня знобит, зуб на зуб не попадает. В темноте под одеялом мир казался ещё более безнадёжным.

Я свернулась калачиком, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри, из самой глубины души.

В попытках заснуть включила телевизор, чтобы дома создавалось ощущение ещё кого‑то. Так мне спокойнее.

Монотонное бубнение мелодрамы вызывает лишь раздражение. Но успеваю слегка подремать. Во сне вижу дочь — она улыбается, бежит ко мне, но, как только я протягиваю руки, она растворяется в воздухе.

Снова проверяю температуру, когда становится немного легче. Убеждаюсь, что температура комнатная, накидываю на плечи махровый халат и выхожу на крыльцо.

Свежий воздух идёт на пользу, и я оживаю. Звоню близкой подруге по совместительству снохе, чтобы узнать хоть какую‑то информацию. Не могу я больше быть в неведении, это меня убивает.

— Света, привет, ты как? Антон недавно звонил Андрею, я в шоке! Что у вас произошло? — спрашивает, будто не знает подробностей.

— Ты же говоришь, что Антон звонил. И что он рассказал? — задаю встречный вопрос, а в голосе звучит отчаяние.

Подругами мы с ней были не всегда. Сначала общались, потому что наши мужья родные братья, а потом сдружились. Я знала всё о её проблемах, она знала о моих. Только почему‑то она даже не соизволила позвонить мне, когда узнала, что Антон ушёл от меня.

— Я так ничего и не поняла. Сказал, что надоело так жить. А как так? Ничего не объяснил. — сразу чувствую фальшь в её словах.

Её голос звучит неестественно, слишком ровно.

— Ань, прекрати, пожалуйста. Я знаю, когда ты врёшь, а когда говоришь правду. — меня возмущает то, что она согласилась прикрывать Антона.

В груди разрастается горячая волна обиды, смешанной с гневом.

Тишина в трубке только убеждает меня, что я права.

— Свет, блин! Андрей сказал не вмешиваться и ничего не рассказывать. Прости. А давай я завтра приду в гости, и мы с тобой поболтаем. Только не обижайся, Свет. — просит она меня, а я понимаю, что вместе с мужем ушла и подруга, которая, по сути, дружила со мной только потому, что наши мужья братья.