Измена. Аномалия твоей любви

1.

Первое, что я увидела, когда ворвалась в нашу с мужем спальню – голая, накаченная задница моего любимого мужа.

Лицо уткнулось в подушку. Он не шевелится. Одна рука свесилась с края, вторая придавлена телом. Дышит тяжело, с присвистом, как пациент в послеоперационном наркозе. Пьяный в хлам. Не просто пьяный – вырубленный. Таким я не видела его никогда. Арсений может выпить бокал пива и раскраснеться.

Картина маслом, белые простыни, чуть скомканные, загорелая филейная часть Арсения и рядом открытая бутылка красного вина.

Жалко дорогие простыни, которые я с таким трудом выцепила на распродаже.

Но больше всего жалко себя и… рядом сидящую полуголую девицу. Хотя нет, ее совсем не жалко.

Я сначала не осознаю, кто это, (В медицине такой термин называется – Прозопагнозия или лицевая слепота – неспособность узнавать знакомые лица.) а потом, вдруг как узнаю. И от этого мне становится дурно.

Комната пахнет вином и потом. Сладкие духи Ангелины смешались с кислым запахом спиртного в отвратительный коктейль, от которого меня тошнит.

Она одета — в одни трусики и тонкую комбинацию, которую я узнаю: это я подарила ей на прошлый день рождения. Она даже не прекрывается. Совсем ни стыда, ни совести. Моя кузина Ангелина счастливо улыбается. Поправляет волосы, распущенные, светлые, и смотрит на меня с такой откровенной, наглой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ой, Верочка, – поёт она. – Ты что-то рано. А мы тут… немного расслабились.

И хихикает. Тем самым смехом – из детства, когда мы крали у тёти Любы варенье и она сваливала всё на меня.

Я стою в дверях. В руке – конверт с отрицательным анализом ЭКО, а в груди – ледяная пустота.

Я сдала кровь на ХГЧ вчера утром, сразу после дежурства. Сегодня результаты должны были прийти на почту, но я не смогла ждать. Заехала в лабораторию сама, попросила распечатать. Лаборантка, молодая девчонка с пирсингом в брови, посмотрела на меня с сочувствием — уже знала, что я увижу. Протянула листок молча.

*<0.1 мМЕ/мл.* Отрицательно.

Я не плакала. Держалась, как обычно. Потом, уже дома, в ванной, когда Арсений заснёт, можно будет дать волю слезам. А пока – держать лицо и улыбаться. Я знаю, что муж поддержит. Он всегда поддерживает.

Три попытки ЭКО. Два замершие беременности на ранних сроках. Один выкидыш на десятой неделе. Каждый раз он держит меня за руку, говорит «мы справимся», приносит цветы и заказывает роллы. Ни разу не упрекнул, ни разу не спросил «может, хватит». Он идеальный, настолько, что это бесит.

— Бесит, – говорю я вслух и поправляюсь: – Просто… почему у других получается? А у меня нет… я что ущербная?

И вот я смотрю на мужа, который лежит на кровати и не поднимает головы. А еще на сестру, которая даже не пытается прикрыться.

— Арсений, – зову я. Голос не дрожит, хотя внутри все так и трясется от боли. – Арсений, встань.

Никакой реакции.

— Он спит, – говорит Ангелина с лёгким превосходством. – Устал. Мы с ним… немного утомились. Было жарковато.

Я шагаю к кровати.

Не к мужу. К сестре.

— Выйди, – говорю я тихо.

— Вера, ну чего ты? – Ангелина не двигается. – Это жизнь, понимаешь? Не все такие правильные, как ты. Арсений сам хотел. Сказал, что ты его достала с этими анализами, с ЭКО…

Я не даю ей договорить.

Моя рука сжимает волосы на её затылке — жёстко, профессионально, я знаю, где болевые точки. Ангелина взвизгивает, пытается вырваться, но я сильнее. Я выдёргиваю её с кровати как нашкодившего котёнка, не обращая внимания на то, как она царапает мои руки.

— Выйди, я сказала, – повторяю я не своим голосом.

— Пусти! Больно! Ты с ума сошла!

Я молча тащу её к двери. Ангелина упирается босыми ногами в пол, вцепляется в косяк – но я отрываю её и выталкиваю в коридор.

На перилах висит чужой кружевной бюстгальтер. Чёрный. Ангелина носит чёрное бельё, когда хочет «убить наповал». Я как-то спросила её: «Для кого?» Она тогда рассмеялась: «Для всех».

Шелковая блузка валяется на нижней ступеньке. Комком. Чуть выше – мужская рубашка Арсения.

— Дай мне одеться! – кричит она. – Ай! Мне больно! Ты не имеешь права!

Я смотрю на неё. На голые плечи. На счастливое, несмотря ни на что, лицо. На губы – припухшие, с размазанной бордовой помадой

— Я имею право, – говорю я. – Потому что это мой дом и мой муж. Даже если он – последний мудак.

И я толкаю её в грудь.

Она теряет равновесие – босые ноги скользят по ламинату. Ангелина взмахивает руками, пытается ухватиться за перила, не удерживается.

И летит вниз.

Не как в кино – быстро и эффектно, а медленно и немного комично. Ударяется спиной о третью ступеньку, потом головой о пятую. Катится кубарем до самого низа, сбивая по пути обувь и сумочку. Останавливается у входной двери и ложится, раскинув руки, как морская звезда, которую выбросило на берег.

Я замираю.

На секунду, всего на секунду, мелькает мысль: я врач скорой, осмотри шею, не двигай, может быть перелом шейных позвонков.

– Ты жива?