Измена. Аромат предательства

Глава 1

Солнце кралось в спальню осторожно, словно боялось потревожить. Оно сочилось сквозь неплотно задёрнутые портьеры цвета слоновой кости, рисовало золотые полосы на паркете, на смятой простыне, на моей руке, безвольно лежащей поверх одеяла. Я открыла глаза медленно, нехотя, как пловец, выныривающий из глубины на поверхность. Рядом было пусто. Подушка с его стороны хранила вмятину от головы, но уже остыла. Роман уехал. Опять. Впрочем, «опять» стало нашим привычным расписанием.

Я села, спустив босые ноги на тёплый пол с подогревом, и позволила себе несколько секунд просто смотреть в пространство перед собой. Спальня была безупречна: мягкий минимализм, пастельные тона, никакого визуального шума. Каждая вещь здесь стоила дороже, чем месячная выручка моей крошечной домашней кондитерской, которую Рома за глаза называл «твоя игрушка». Я потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки, и перевела взгляд на своё отражение в огромном зеркале гардеробной, занимавшей целую стену. Вера. Тридцать четыре года. Стройная, даже худощавая — кондитер без права на лишний вес, горькая ирония. Длинные русые волосы спутались после сна, мягкой волной лежали на плечах. Лицо чуть бледное, с тонкими чертами, которые Роман когда‑то называл «породистыми», а теперь всё чаще не замечал вовсе. Глаза серые, с зеленоватым отливом — в них, как говорила моя мама, «всегда можно было прочитать всё, что на душе». Сейчас в них читалась усталость. Не физическая — душевная. Глубокая, застарелая, как вода в колодце, которую давно никто не тревожил.

Я встала, накинула шёлковый халат, завязала пояс. Прошла к окну, отдёрнула портьеру. Внизу, за идеально подстриженным садом, блестел на солнце капот его автомобиля — пусто. Роман укатил затемно. «Ранняя планёрка, дорогая», — наверняка шепнул он мне в висок, пока я спала. Или не шепнул. Иногда он просто уходил, не прощаясь, считая, что не стоит тревожить мой сон. Забота? Или равнодушие? Я запретила себе додумывать эту мысль. Привычка гнать тревогу прочь стала моей второй натурой.

Я сунула ноги в мягкие домашние туфли и вышла в коридор. Дом просыпался медленно, наполняясь звуками: где‑то тихо гудел климат‑контроль, на кухне щёлкнул таймер кофемашины, запрограммированный на семь утра. Запахло свежемолотым кофе — дорогим, элитным, который Роман заказывал из маленькой обжарочной мастерской в Бергамо. Он любил, чтобы в доме пахло «правильно». Мне тоже нравился этот запах, но сегодня он почему‑то отозвался в груди глухой тоской.

На втором этаже, в комнате с розовыми стенами и фотографиями на пробковой доске, ещё спала Настя — моя падчерица. Дочка, которую я растила с семи лет и которая называла меня «мам Вера» — тепло, но всё же с этой крошечной дистанцией, напоминавшей, что я не та, кто дал ей жизнь. Сейчас ей восемнадцать. Выпускной класс. Скоро экзамены, потом поступление в вуз, и дом опустеет окончательно. Я запретила себе думать и об этом. Сначала — завтрак.

На кухне я включила свет, хотя за окном уже было ясно. Кухня была моим царством — единственным местом в доме, где я чувствовала себя собой. Здесь пахло ванилью, цедрой, тёплым тестом, даже когда плита была выключена. Эти ароматы въелись в деревянные столешницы, в фартук, висящий на крючке, в мои руки. Я открыла холодильник, достала яйца, молоко, свежие ягоды. Руки заработали сами: отделить белки, взбить венчиком, добавить щепотку соли, каплю ванильного экстракта. Панкейки — Настины любимые. Она с детства их обожала: пышные, с хрустящей корочкой, щедро политые кленовым сиропом.

Пока сковорода нагревалась, я облокотилась о столешницу и посмотрела в окно. Ветка яблони за стеклом уже набухла почками — скоро май, скоро всё расцветёт. И снова этот укол памяти. Одиннадцать лет назад, почти день в день, я впервые переступила порог этого дома. Мне было двадцать три. За плечами — три курса престижной кулинарной академии Le Cordon Bleu в Париже. Впереди — стажировка у лучшего кондитера Лиона. И Роман.

Воспоминание нахлынуло так ярко, что я на секунду зажмурилась. Париж. Маленькая квартирка на Монмартре, пропахшая маслом и круассанами. Мои руки в муке, мой смех, мой дипломный проект — коллекция десертов «Времена года», за которую я получила высший балл. Я была счастлива. До безумия. До дрожи в коленях перед каждым экзаменом и после — до пьянящей эйфории побед. А потом приехал он. Роман Волков — успешный ресторатор из Москвы, старше меня на десять лет. Он был на деловой встрече в Париже, зашёл в нашу студенческую кондитерскую на открытой дегустации, попробовал мой лимонный тарт с лавандой и сказал: «Вы — гений. Я объездил полмира, но такого не пробовал». Он смотрел на меня так, будто я была произведением искусства. И я растаяла.

Через три месяца он сделал предложение. И тогда же сказал: «Зачем тебе эта академия? Я обеспечу всё. Ты нужна мне и Насте. У неё нет матери, ей нужен кто‑то родной. А карьера… Это просто бумажка. Твой талант и так виден». Я помню, как стояла у окна в своей парижской квартирке, слушала его голос по телефону и вертела в руках дипломный проект. Помню, как плакала ночью, разрываясь между своей мечтой и желанием стать частью чего‑то большего — семьи, любви. Помню, как наутро отнесла документы на отчисление. Декан, мсье Лоран, старый француз с седыми усами, посмотрел на меня поверх очков и тихо сказал: «Mademoiselle, c’est votre vie, mais c’est une erreur». «Это ваша жизнь, но это ошибка». Я тогда улыбнулась и ответила, что любовь важнее. Мне казалось, я поступаю мудро. По‑взрослому.

А теперь я стояла на огромной кухне особняка и жарила панкейки. Мне тридцать четыре. Я — дипломированный кондитер без диплома. Жена успешного мужчины. Мачеха почти взрослой девушки. Владелица домашней кондитерской «Верины торты», которая приносит копейки и которую муж не воспринимает всерьёз. Я сделала всё, о чём он просил. И вот я здесь.

На лестнице послышались шаги — лёгкие, быстрые. Настя. Она вошла на кухню, зевая, в пижаме с зайцами, с растрёпанными после сна волосами. Русые с медным отливом, как у отца, но глаза — карие, материнские. Красивая девочка, уже совсем не ребёнок. За год вытянулась, стала выше меня, тоньше, угловатее. Острые коленки, острые локти, острый язык — подростковый максимализм в чистом виде.