Измена. Беременна от предателя

Глава 2: «Последняя капля»

Глава 2: «Последняя капля»

Он не ответил.

Не сразу.

Сначала его глаза метнулись к телефону в моей руке, потом к двери, будто рассчитывая, что Алисия постучится и спасет его от этого разговор

а. Его пальцы сжались в кулаки, затем разжались, беспомощно повиснув вдоль тела. Я ждала. Ждала, что он рассмеется, скажет:

«Это шутка, Соф, конечно же нет», обнимет так крепко, что все мои подозрения рассыпятся, как бисер с порванной нитки.

Но Марк лишь выдохнул:

— Это не… Мы не…

Голос сорвался, как старая пленка в магнитофоне. Он поправил галстук — черный, с едва заметным узором из змей. Новый. Я не помнила, чтобы у него был такой.

— Сколько раз? — спросила я, и от звука собственного вопроса меня затрясло.

Он опустил голову, пряча лицо в тени. Капли воды с его волос падали на паркет, образуя темные точки, будто следы невидимых слез.

— Один. Всего один раз. Это ничего не значило, я…

Его слова ударили меня в грудь, вытеснив воздух. Я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Один раз. Всего один. Как будто предательство можно измерить, как дозу яда.

— Когда? — прошептала я.

Он промолчал, и я вдруг поняла: он считает. Считает дни, часы, минуты, чтобы выбрать ложь, которая прозвучит правдоподобнее.

— Месяц назад. После презентации. Мы выпили, и…

Я засмеялась. Звук вышел хриплым, чужим.

— Ты даже не можешь вспомнить дату? Или их было так много, что запутался?

Он шагнул ко мне, но я отпрянула, как от огня.

— Не прикасайся ко мне! — крикнула я, и Мэйси, испуганно мяукнув, юркнула под диван.

Марк замер, его рука повисла в воздухе.

— Соф, прости. Я был в стрессе, этот кейс…

— В стрессе? — перебила я. — У меня умерла мама, когда я сдавала выпускные экзамены! Я не спала ночами, пока ты строил карьеру! И ни разу не подумала залезть в постель к первому встречному!

Он вздрогнул, будто я ударила его. Хорошо. Пусть болит.

— Это была ошибка, — пробормотал он. — Я люблю тебя.

Слова, которые когда-то заставляли мое сердце биться чаще, теперь звучали как насмешка.

— Любишь? — Я схватила со стола бутылку «Шато Марго» и швырнула ее в стену. Стекло разлетелось на осколки, красное вино брызнуло по обоям, словно кровь. — Ты любишь только себя!

Марк не шелохнулся. Вино капало с его щеки, смешиваясь с дождевой водой.

— Убирайся, — прошептала я. — Сейчас же.

Он открыл рот, чтобы возразить, но увидел мое лицо и замер. Плечи его сгорбились, будто невидимый груз раздавил позвоночник.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я… я вернусь за вещами завтра.

— Нет. Возьми их сейчас. Или я выброшу всё в окно.

Он складывал рубашки в чемодан с аккуратностью архивариуса, будто от правильной укладки зависела его жизнь. Я сидела на кровати, вцепившись в край простыни, и наблюдала, как исчезают следы его присутствия:

• Книга о корпоративном праве с закладкой на главе «Разрыв контракта». Ирония.
• Дорогие часы, подаренные ему отцом на свадьбу. «Чтобы ценил время», — сказал старик.
• Фото нас в Париже: я смеюсь, обнимая его за шею, он кормит меня круассаном. Он положил его лицом вниз.

— София… — Он обернулся, держа в руках синий свитер, который я связала ему на второе Рождество. — Мне жаль.

Я не ответила. Если я открою рот, вырвется вой, который уже клокочет в горле, как раненый зверь.

Он вздохнул и бросил свитер в чемодан.

— Я могу оставить ключи? Чтобы проверить, как ты…

— Выбрось их. Или проглоти. Мне всё равно.

Он потянулся к дверной ручке, потом остановился:

— Ты… позвонишь, если…

— Умру? Обязательно.

Дверь захлопнулась. Тишина.

Я сидела на полу в гостиной, обняв колени. Его запах еще витал в воздухе — сандал и ложь. На столе догнивал ужин, лепестки роз почернели, словно их обожгло пламя.

Телефон завибрировал. Лиза. Я отклонила звонок. Потом еще один. И еще.

В спальне Мэйси скребла дверцу шкафа, пытаясь достать его старые кроссовки. Я встала, шатаясь, как пьяная, и потянула ручку. На пол высыпались коробки:

• Письма, которые он писал мне в университете. «Ты — мое солнце в пасмурном Бостоне».
• Билеты в кино, где он впервые поцеловал меня.
• Тест на беременность с едва заметной второй полоской. Я хранила его как талисман.

Я схватила ножницы и начала резать. Бумага, фотографии, ленты — всё, что связывало нас. Лезвие вонзилось в палец, кровь смешалась со слезами.

— Господи, — прошептала я, прижимая окровавленную ладонь к груди. — Как я могла не заметить?

Но я заметила. Заметила, когда он перестал называть меня «любимой», когда его смех стал тише, а глаза — более пустыми. Просто не хотела верить.

Дождь стучал в окно, словно прося впустить его погреться. Я завернулась в его плед, который всё еще пах сандалом, и уткнулась лицом в подушку.

Тело помнило его: как он прижимал меня к себе ночью, бормоча сквозь сон: «Ты моя». Как его губы находили мою татуировку на лопатке, даже в темноте. Как мы смеялись над глупыми сериалами, кормя друг друга попкорном.

Теперь его место заняла пустота. Холодная, бездонная, как колодец.

— Вернись, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста.

Но ответом был только стук дождя.

Я сжала подушку, впиваясь зубами в ткань, чтобы заглушить рыдания. Тело трясло, слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью на пальце.

Я плакала за него, за нас, за девочку, которая верила в «долго и счастливо». Плакала, пока не уснула, мечтая, что проснусь от его поцелуя.

Но утро принесло только тишину.