Измена. Беременна от предателя

Глава 5: «Тени прошлого»

Глава 5: «Тени прошлого»

Солнце пробивалось сквозь незанавешенное окно, рисуя на стене решётку из света и теней. Я лежала на матрасе, брошенном посреди комнаты, и смотрела на трещину в потолке, извивающуюся, как река на старинной карте.

Два дня в новой квартире, а я всё ещё не могла поверить, что это теперь «дом». Воздух пах краской и одиночеством. Живот слегка ныл — не боль, а напоминание:

«Ты не одна».

Три месяца.

Всего двенадцать недель, но каждая из них перевернула мир.

Я потянулась за стаканом воды на полу, но резко отдернула руку — на краю виднелся след от чьей-то губной помады. Предыдущие жильцы. Их призраки витали повсюду: пятно от кофе на столе, царапины на паркете, засохший кактус на подоконнике. Даже воздух казался чужим.

Вставать не хотелось. Тело, отяжелевшее от утренней тошноты, будто приросло к полу. Но мысли кружились, как осенние листья:

«Что, если он прав? Что, если я сама загнала нас в угол, превратив нашу жизнь в больничный протокол?»

Звонок в дверь разорвал тишину. Сердце ёкнуло, пальцы вцепились в край матраса. «Не он ли?»

Курьер стоял на пороге, держа алые розы, упакованные в чёрную бумагу. Букет был слишком идеальным, как из дешёвого ромкома. Лепестки блестели от искусственной росы, шипы аккуратно подрезаны — Марк никогда не экономил на деталях.

— Миссис Шарп? — Он протянул цветы, но я не взяла. Руки дрожали, прижимаясь к животу, будто розы могли ударить.

— Ошибка, — прошептала я, но курьер уже положил букет на порог. Его взгляд скользнул по моей растрёпанной футболке, бледному лицу, и он поспешно ушёл, оставив меня наедине с прошлым.

Аромат роз ударил в нос — сладкий, удушающий, как воспоминания. На первую годовщину он подарил такой же букет. Тогда я смеялась, говоря, что это слишком пафосно, а он целовал мою шею, шепча:

«Ты стоишь миллиона таких букетов». Теперь этот запах вызывал рвотный рефлекс.

Я схватила цветы и выбежала во двор. Мусорный бак зиял ржавой пастью. Швырнула розы внутрь, наблюдая, как лепестки цепляются за стенки, словно не желая исчезать.

— Убирайтесь к чёрту! — прошипела я, но ветер донёс запах обратно. Меня вырвало прямо на асфальт, и я рухнула на колени, сжимая живот. «Не сейчас. Только не сейчас».

Конверт выпал, когда я уже развернулась уходить. Белый, плотный, с сургучной печатью — стилизованная буква «М», как на его визитках. Марк всегда любил эти театральные жесты. Сургуч треснул под моими пальцами, будто предупреждая: «Не открывай».

Письмо было написано от руки — он ненавидел печатный текст, называя его бездушным. Чернила местами расплылись, будто от капель… Но нет, Марк не плакал. Он просто спешил, как всегда.

«София,
Я знаю, эти слова — пыль на рану. Но молчать больше не могу. Каждую ночь я вижу твоё лицо в ту секунду, когда ты нашла её сообщения. Ты смотрела на меня не с ненавистью — с недоумением. Как будто спрашивала: «Кто ты?» И я до сих пор не нашёл ответа.

Она ничего не значила. Это была слабость человека, который забыл, ради кого дышит. Я готов на всё: уйти с работы, продать дом, сменить имя — лишь бы ты позволила мне быть рядом. Хотя бы с ребёнком.

Прости. Если не меня, то себя — за то, что связалась с тем, кто этого не заслужил.
Твой Марк»

Перечитала трижды. Первый раз — сквозь ярость, которая сжигала горло. Второй — сквозь слёзы, капавшие на бумагу. Третий — сквозь пальцы, которыми закрыла лицо, пытаясь заглушить рыдания. Его слова, как нож, резали память:

Он на коленях в больничном коридоре после второго выкидыша. Его пальцы сжимали мои так крепко, что кости хрустели: «Мы попробуем ещё. Я никуда не уйду».
Он, смеющийся, качающий на плечах сына соседей: «Смотри, Соф, скоро и у нас будет такой».

Он, целующий экран УЗИ, где крошечное сердце билось, как крыло колибри: «Папа здесь, малыш. Папа с тобой».

Телефон в кармане джинсов жёг кожу. Всего один звонок — и он примчится, как тогда, когда у меня поднялась температура на восьмой неделе. Но я сунула телефон в ящик с ножницами и скотчем, словно запирая демона.

Письмо пролежало на кухонном столе весь день, приковав взгляд, как гипнотический узор. Я металась по квартире, пытаясь отвлечься:

— Распаковывай коробки. Развесь шторы. Сделай хоть что-нибудь.

Но руки не слушались. Вместо этого я перекладывала книги из стопки в стопку, бесцельно бродила из комнаты в комнату, спотыкаясь о коробки с надписью «кухня». В ванной нашла тюбик чужой зубной пасты и разрыдалась — почему-то именно это стало последней каплей.

К вечеру сдалась. Прижала мятую бумагу к груди и опустилась на пол, прислонившись к холодной стене. Гул стройки за окном сливался с гулом в голове.

Лиза позвонила ровно в девять.

— Он прислал цветы, да? — спросила она, не здороваясь. В трубке послышался звук зажигалки.

— И письмо.

— Блять, — фыркнула Лиза. — Классика нарцисса: «Она ничего не значила», «Я исправлюсь». Ты же не купилась?

Я прикрыла глаза, чувствуя, как ком в горле растёт.

— А если он правда изменился?

— Ты слышишь себя? — Лизе, кажется, поперхнулась дымом. — Он трахал другую, пока ты вытирала сопли после выкидышей!

— Знаю! — голос сорвался на крик. — Но он хочет знать ребёнка.

— Хочет или чувствует вину? — Лиза затянулась так, что в трубке треснуло. — Ты хочешь, чтобы твой ребёнок рос с отцом, который сбежит при первом же кризисе?

Малышка толкнулась внизу живота — слабо, как крылышко бабочки. Я прижала ладонь к тому месту, будто пытаясь защитить её от мира.

— Может, я ошибаюсь. Может…

— София. — Голос Лизы смягчился. — Ты пережила три выкидыша в одиночку, пока он «задерживался на работе». Ты сильнее, чем думаешь.

После звонка я порвала письмо на клочки, но вместо мусорного ведра бросила их в унитаз. Смывая, представляла, как его слова растворяются в канализации, уносясь к морю, где их съедят рыбы.