Измена. Бракованная свадьба

Глава 13. Милена

Пытаясь скрыть свои настоящие мысли, я сержусь ещё сильнее:

— Знаешь, Данияр, — выдыхаю надломленно, — мне сейчас особенно тяжело говорить о своих родителях. Я даже представить боюсь, как сходит с ума моя мама из-за моего исчезновения.

— Её волнения скоро закончатся, — будто бы равнодушно отвечает Азизов.

— Закончатся? Правда? Ты хочешь сказать, что и я, и она заживём совершенно спокойно и счастливо после того, как ты поквитаешься со Святом?

Он смотрит мне в глаза несколько секунд, а затем произносит:

— Если бы я был на месте твоей матери, то был бы скорее рад за дочь, что она избежала участи жить во вранье. Ведь благополучие наших детей для нас всегда на первом месте, правда?

И снова ему удаётся меня задеть. Сложно сказать, чем конкретно. Данияр не знает всей ситуации, а я невольно задумываюсь, действительно ли моё благополучие было на первом месте для мамы, когда она меня оставила. Но мгновенно нахожу подходящее оправдание: тогда, много лет назад это впрямь было наилучшим решением, если мама не могла отыскать достаточно сил и средств, чтобы заниматься мной.

И в то же время я знаю, как хорошо она относится к Святу. Нет никаких сомнений в том, что вся эта история больно ударит по маме. А я совершенно не желаю ей боли.

— Данияр, — начинаю подбирать правильные слова, чувствуя, что у нас с Азизовым всё-таки нашёлся общий язык, — допустим, всё так и есть, как ты говоришь. Допустим, мой муж действительно совершил все эти грехи. Но неужели совсем никак нельзя решить вопрос мирно? Без применения жестокости?

В глазах напротив мгновенно считываю непонимание и даже некоторую враждебность, словно я умудрилась каким-то образом оскорбить Данияра.

— Мирно? — переспрашивает он так, будто слово это ему совершенно незнакомо. — Милена, как ты себе это представляешь?

Азизов задаёт вопрос, но в моих ушах он звучит уже как вердикт, что предложение моё не только оскорбительно, но и невозможное. Но я не хочу упускать хотя бы призрачную возможность провести цивилизованные переговоры.

— Для начала, — рассуждаю вслух, — нужно закрыть денежный вопрос. Святослав возместит ущерб. Возможно, даже сверх того, что украл.

Данияр слушает, не перебивает. А мне, честно сказать, страшно продолжать озвучивать свои идеи.

— И что потом? — спрашивает, когда пауза сильно затягивается.

— Потом, — сглатываю ком в горле, — он принесёт свои извинения. Перед всеми, кого обидел.

— Всё это и так входило в мои планы.

— Да, понимаю, — киваю и откашливаюсь. — Но после этого ты не станешь его убивать или калечить.

Азизов вопросительно вскидывает бровь.

— Это по какой такой причине?

— Потому что… Потому что… — никак не могу найти подходящего аргумента. — Потому что повинную голову меч не сечёт, понимаешь? Тот, кто искренне раскаялся, не может быть казнён.

Снова молчание. А я сижу и считаю удары пульса по вискам.

— Исходя из твоей логики, Милена, — наконец, произносит Данияр, — серийных убийц и насильников тоже надо отпустить, если они искренне раскаялись.

— Но Свят никого не убивал и не насиловал! — восклицаю я в сердцах.

— Правда? — вновь следует недоумённое движение бровями. — А я это вижу иначе. То, что он сделал, и есть реальное насилие. И такие преступления нельзя прощать. Они могут быть смыты лишь кровью.

— Это слишком жестоко, — шепчу еле слышно.

Данияр встаёт с дивана и поворачивается ко мне спиной.

— Возможно, — отвечает он, больше не глядя на меня. — Возможно, мои методы бывают жестокими. Но в свою очередь могу сказать, что это ты чересчур добра. И, увы, к тем, кто этого не заслуживает.

Он идёт к двери. Разговор на этом должен закончиться, но у меня внутри чувство, будто я что-то упустила, будто не сделала всего, что от меня зависело. Вот только я абсолютно не понимаю, что ещё могу предпринять, какими словами объяснить неправильность решений Азизова.

Скорее на эмоциях я бросаюсь за ним вдогонку и обхватываю со спины кольцом рук, не давая уйти. Прижимаюсь к его массивному телу и закрываю глаза. На мгновение меня охватывает чувство, будто сейчас я обнимаю самого близкого и родного мужчину. И я даже знаю, кто он — мой отец. Которого я так любила, и который часто был строг со мной, но быстро уступал, когда начинала ластиться к нему. Папа сразу добрел и обычно делал то, что я просила. Наверное, у меня выработалась такая реакция, и сейчас я поступила неосознанно.

Однако даже поняв, что натворила, я не тороплюсь отстраняться. С минуту мы так и стоим вдвоём посреди комнаты, замерев. Данияр молчит, и я не произношу ни слова. Но затем мне всё-таки становится неловко. Я расцепляю руки и отхожу на полшага назад.

Он по-прежнему ничего не говорит, а мне хочется теперь извиниться за свой глупый порыв.

— Доброй ночи, Милена, — доносится до меня эхо его сурового голоса. — Надеюсь, ты всё-таки сможешь хорошо отдохнуть.

Не удостоив меня даже взгляда и не дожидаясь моей реакции, Азизов выходит прочь из комнаты. После чего слышится щелчок запирающейся с другой стороны двери.