Измена: Будем чужими!

Глава 23. Истринская тишина и берлинские тени

Глава 23.Истринская тишина и берлинские тени

Февральские морозы в Истре кажутся в сто раз более сильными, чем в столице, а сугробы — в сто раз выше. Маргарита ощущает, что здесь, на даче, время течёт по иным законам — не в рваном ритме московских офисов, а в темпе загородного покоя, когда каждый вдох становится актом осознанности.

Вечером, когда Ася, утомлённая чистым воздухом, засыпает под мерное тиканье старых часов, Маргарита выходит на кухню к Клавдии Борисовне. Бабушка заваривает!чай с чабрецом, и этот ритуал выглядит как возвращение в детство, задолго до того как семейный ковчег столкнулся с айсбергом правды. Тогда маленькая Маргаритка также любила бывать на даче у бабушки и дедушки, который был ещё жив.

— Ба, всё оказалось гораздо грязнее, чем мы думали, — тихо произносит Маргарита, глядя на пляшущее пламя в печи. — Алина проверила архив, который достал мой сотрудни Стас. Андрей не просто запутался. Он годами вел двойную жизнь, превратив наш дом в кулисы, за которыми развлекался с кучей дамочек и воровал деньги у государства.

Бабушка внимательно смотрит на внучку, не перебивая.

— Выяснилось, что он не просто перебирал женщин, как Кристину, — это была система, — Маргарита чувствует, как слова даются ей легче, чем месяц назад. — Он утаивал огромные суммы от налогов, выводил активы через фиктивные контракты «Вертикали». Это классический эффект Олдрича Эймса: его погубила жадность и желание жить красиво за счёт преступных схем. Алина говорит, что по статье 35 и 39 СК РФ мы теперь можем претендовать на гораздо большую долю, ведь он распоряжался общим имуществом без моего согласия в интересах своих... «проектов». Правда, по все видимости, будет ещё и уголовное дело, так что теперь ничего точно неизвестно.

Клавдия Борисовна отставляет чашку. Её лицо в полумраке напоминает рембрандтовский свет — яркие акценты опыта на тёмном фоне житейских бурь.

— «Кто изменяет жене, тот может изменить и отечеству», — негромко цитирует она их с Марго любимого Чехова. — Я всегда знала, Ритуля, что за его маской успешного бизнесмена скрывается пустота. Так что я ни капли не удивлена. Но сейчас твоя задача — не судить его, а завершить свою стадию работы горя. Ты сейчас в реорганизации, когда жизнь постепенно входит в свою колею, а образ предателя должен занять своё место во вневременном измерении памяти, не поглощая тебя всецело.

— Ба, я все понимаю, и тем не менее, это все еще больно…

***

На следующее утро мир встречает их звенящей тишиной. Маргарита и Ася встают на лыжи вместе с бабулей. Движение по лыжне становится для Марго метафорой её пути: непричёсанные формы самой жизни, где важен не финиш, а ритм дыхания и интервал между толчками.

— Мама, посмотри, какая ёлка! — кричит Ася, и её смех разрушает остатки заморозки в душе Маргариты.

Марго смеется и делает снимки своим любимым фотоаппаратом.

После прогулки они заезжают в Ново-Иерусалимский монастырь. Величественная архитектура и дневной свет, заливающий ротонду, создают тот самый прорыв вовне, который Маргарита подспудно ожидает. Внутри храма Марго ощущает связь с вечностью — это место, где личные трагедии растворяются в масштабе вселенной. Она не ставит свечи за возвращение, она просит о силе для новой жизни.

***

На обратном пути на дачу телефон Маргариты взрывается звонком.
— Маргошка! Детка! Я в Москве! — голос Зои, одноклассницы, ныне успешной художницы-перфомансистки из Берлина, звучит как аритмичный джаз. — Вылезай из своего кокона! Я буду в «Сименсе» на вечеринке, тут вся лучшая Москва! Приезжай, или я сама тебя найду и заставлю рисовать граффити на твоём джипе!

Маргарита улыбается. Тусовщица Зоя всегда была воплощением дикой жизни в её лучшем смысле — свободной, громкой и совершенно не терпящей фасадов. В отличие от Инги, которая, как оказалось, мастерски прячет правду за кулисами иллюзий.

— Хорошо, Зой. Я очень по тебе соскучилась!

***

Клуб встречает Маргариту багровым блеском и вибрацией басов. Зоя, в авангардном наряде на грани вульгарности, бросается к ней на шею.
— Боже, Маргошка, ты все молодеешь! — Зоя осматривает её с профессиональным интересом. — Пьешь кровь девственниц, как княгиня Батори? Выглядишь как женщина, которая только что сожгла свой семейный ковчег и греется у костра. Продай свой секрет молодости за миллион!
Они берут по коктейлю, Марго — безалкогольный.

Зоя не унимается. Она рассказывает о своей богемной жизни, где выставки чередуются с поездками в разные страны, походами по клубам и сменой разноцветных любовников.

— Представляешь, этот Энтони, мой нынешний, такой смешной! Он думал, я реально хочу за него замуж! К ним туда в Гану приезжают наши немецкие бабки и их там содержат вместе со всей их родней, ха-ха-ха! А я ему сказала, замужество — последняя вещь на свете, чем меня можно заинтересовать! — Зоя встряхивает буйной копной разноцветных дредов.

Продолжая болтать чепуху и смеяться, берлинка вытягивает Марго на танцпол:

— Зажжем, как на школьной дискотеке!

В разгар танца Маргарита чувствует на себе чей-то взгляд. Из толпы выходит Тимур. На нём белая футболка, обтягивающая молодое мускулистое тело. Он всё так же безупречен, его агрессивный мачизм теперь кажется Маргарите лишь элементом игры, а не угрозой.

— Маргарита, я все это думал о тебе, — Тимур улыбается, и его восторг кажется искренним. — Какое счастье, что Москва — большая деревня, которая дает второй шанс!

Они начинают танцевать. В этом танце нет ничего лишнего, только эмансипация чувств и радость момента. Тимур держит её уверенно, его присутствие даёт Маргарите то самое подтверждение её красоты, которое так важно на стадии восстановления самооценки.

— Слушай, ты шикарен, конечно, но неужели ты не видишь, я намного тебя старше? — удивляется Марго.

— А мне нравятся женщины постарше! Особенно одна, которая была месяц назад в моей постели, а потом сбежала, как Золушка! — улыбается парень, обнажая ряд белых зубов, неиспорченных стоматологом.