Измена - дело семейное

Глава 5

Самое страшное, что нам некуда деться.

Буквально.

Мы заперты в этом чертовом коттедже, как в тюрьме.

Не знаю, сколько часов я тут – потеряла счет времени. Не могу уснуть. В голове сумбур. В горле сухо, в спальне нет воды. А у меня нет ни сил, ни желания выходить отсюда. Поэтому просто сижу на постели в темноте, смотрю в одну точку и не могу до конца осознать, что всего за несколько часов вся моя жизнь перевернулась с ног на голову.

После реакции Марины и её испуганного «любимый!» Паша вмиг осунулся, побледнел и, не произнеся ни слова, вышел из дома. По короткому звуку сигнализации стало понятно – сел в свою машину. Но, в отличие от меня, не стал выезжать со двора. То ли потому, что помнил об аварии на дороге, то ли понимал, что слишком пьян...

Следом за ним ушла и я. Поднялась в свою комнату, не желая дальше наблюдать за идиллией этих голубков.

Господи, это похоже на какой-то страшный сон.

И, судя по всему, не только мой.

Дом словно вымер. Ни шагов, ни голосов.

Как будто все до единого спрятались по углам и пытаются переварить последствия сегодняшнего.
Сколько там стадий надо пройти до принятия?

- Мам, можно войти? – не постучав, Лера тихонько открывает дверь.

- Конечно, милая. – подбираюсь, ладонью провожу по простыне. – Садись.

Дочь включает свет, подходит, опускается на край кровати. Берет мою ладонь в свои руки.

- Хочешь, я побуду с тобой сегодня ночью? – Подается вперед, заключает меня в свои объятья.

Лера так и не вернулась тогда в гостиную – не оставила детей одних. Слава Богу, она не видела драки своими глазами. Но я уверена, всё поняла по крикам.

Мысль о том, что Лера обо всём догадалась, причиняет боль. С трудом сдерживаю вырывающиеся наружу всхлипы. Закрываю глаза и чувствую, как по щеке ползет одинокая слезинка.

- Мам, – дочь отстраняется, смотрит на меня, как в детстве, – а что теперь будет?

Для меня очевидно, что будет. Но одно дело – понимать, а другое – озвучивать это своему ребенку. Да, моя дочь уже взрослая женщина и прекрасно понимает, что такое измена. Но в любом возрасте для детей развод родителей – трагедия. У меня две дочери. А отец для девочки, как правило, идеал, непререкаемый авторитет. В нашей семье так и было.

Молчание затягивается.

- Знаешь, что? – не дождавшись ответа, Лера пытается улыбнуться. Замечаю в уголках её глаз слезы. Лера кивает и, повторяя интонации деда, говорит: – Уверена, что всё будет хорошо!

Всегда восхищалась оптимизмом свёкра. Интересно, он и сейчас так думает?

Интересно, а я смогу снова в это поверить?..

- Мне так жаль, что не сдержалась. Прости. – чувствую, как кровь приливает к лицу. – Я не хотела, чтобы вы стали свидетелями этого скандала.

- Дети ничего не поняли, я им Крида включила.

- А ты?

- А что я? – ухмыляется моя малышка, потирая подушечки пальцев. – Не думай об этом.

- О чем мне тогда думать?

- Например, о том, что ты ничего не ела. Пойдем на кухню, поешь.

- Нет, – мотаю головой. Я не чувствую голода.

- Тогда я принесу тебе еду. – не унимается Лера. – Профитроли, хочешь? С чаем, как ты любишь. Тебе надо обязательно поесть. А ты пока иди, умой лицо.

Сил спорить нет, поэтому капитулирую.

Лера выходит, тихонько прикрыв дверь, а я, следуя её совету, иду в ванную.

К горлу подкатывает тошнота.

В доме все ванные комнаты сделаны в одном стиле. И вместо того, чтобы забыться, я снова вижу это. Снова слышу лязг, шорох, рваное дыхание мужа.

«Наташа!»

Закрываю глаза, заставляю себя подойти к раковине, включить воду. Тру засохшие дорожки слёз на лице. Тру, тру, но легче не становится, потому что ощущение грязи так и не проходит.

Боль в груди так и не проходит.

Голос в голове так и не проходит, шипит в ушах в ритме пульса:

«Наташа!»

- А-а-а-ах!

Надо собраться, Наташа, – командую себе мысленно, гипнотизируя в зеркале свое отражение. Надо взять себя в руки. Надо лечь спать, чтобы этот день наконец закончился, и наступила долгожданная свобода.

«Наташа!»

Отключаю воду. Возвращаюсь в спальню.

- Ната-а-аша, наконец-то!

Сердце на миг замирает, а потом начинает колотиться, как бешеное.

Прежде чем я успеваю вскрикнуть или отшатнуться, он делает стремительный шаг вперед. И в ту же секунду крепкие, мужские руки хватают меня за бока, обвивают талию, прижимают к грубой, насквозь пропахшей бензином и алкоголем, ткани его рубашки. Я цепенею, не в силах пошевелиться, парализованная отвращением и шоком.

Его губы, толстые, напряженные, находят мое лицо в темноте, тычутся в щеку, в висок, скользят языком по рту. Руки стягивают край шелкового топа от пижамы, ползут по моему животу к груди. Ткань не выдерживает, трещит, рвется.

- Нет! – упираюсь кулаками ему в грудь, пытаюсь вырваться, пытаюсь закричать, но звук захлебывается в его грубом, настойчивом поцелуе.

Изо всех сил кусаю его губу.

- Ах, ты, сука! – отшатывается, ошалело бродя взглядом по мне. А потом его лицо искажается гримасой отчаяния.

- Пошел к черту! – кричу на этот раз громко, что есть силы. – Убирайся отсюда!

Меня трясет.

Буквально.

Всё тело дрожит так, будто я стою голая на морозе. Господи, за что мне всё это?!

- Наташа, давай!

- Вон!

Ненавижу!

- Наташа, нам отомстить им надо!

Ненавижу!

- Олег!

- Чтобы им было так же больно! Они нас предали! Мрази! Мра-а-ази! Шлюха! Им, сволочам, можно, а я что, тряпка?!

Ненавижу!

- Мама?!

- Паша, бл*ть!

- Ах, ты урод!

Голоса свекра, дочери, Олега сливаются в один дикий, неконтролируемый взрыв. Лера подбегает ко мне, уводит в дальний угол, всматривается в моё лицо, а я, как неживая, не могу моргнуть и смотрю только на Ситова.

Паша, очнувшись, хватается руками за волосы, в его глазах будто застыл ужас.