Измена. Ее секрет.

Глава 1

Тишина в «Balletica» после семи вечера была особенной. Пустые залы с зеркалами во всю стену, замершие станки, пылинки, танцующие в лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь высокие окна премиального московского бизнес-центра – все это хранило эхо дневной суеты: топот детских ног в пуантах, щелчки репетиций, строгие голоса преподавателей, смех. Теперь здесь царила торжественная, почти священная тишина храма после службы. Храма, который построила она, Марина Земляникина, в самом сердце столицы.

Марина вздохнула, поправляя кашемировый шарф на шее, пока лифт плавно спускался с парковки. Чертова забывчивость. Папка с контрактами на поставку новых станков и костюмов для осеннего спектакля осталась в сейфе кабинета. Без нее завтра утром – никуда, встреча с поставщиком. Пришлось разворачивать свой белоснежный Lexus — подарок Макара на последний юбилей, практичный, но роскошный, как и все, что он для нее выбирал — и нырять обратно в вечерние пробки из их престижного района к центру.

Ключ плавно повернулся в замке парадной двери школы. Знакомый запах – дорогого паркета, свежей краски, легкой пыли мела и чего-то неуловимого, своего, балетного. Она щелкнула выключателем в холле – загорелись лишь дежурные светильники, создавая островки теплого света в полумраке просторного помещения. Ее кабинет был в дальнем конце коридора, за большим залом. Туфли на невысоком каблуке от Jimmy Choo тихо постукивали по идеальному паркету, нарушая тишину. Мысли витали где-то между списком продуктов и планом ремонта душевых в раздевалках.

И вот она уже подходила к двери своего кабинета, доставая связку ключей. Рука сама потянулась к выключателю внутри... но замерла. В тишине пробился другой звук. Оттуда, где был небольшой, но уютный кабинет секретаря. Анфисочкин кабинет.

Оттуда лился приглушенный, но отчетливый звук современной музыки, с навязчивым, пульсирующим битом. И... смех. Легкий, девичий, серебристый, знакомый до боли – Анфисы. И другой. Мужской. Глуховатый, сдержанный, но... Марина замерла, как статуя. Сердце вдруг екнуло, послав тревожный импульс куда-то в подложечку. Этот смех... Нет, не может быть. Ей показалось. Наверняка показалось. Макар же звонил час назад, сказал – важная встреча с поставщиком из Питера, задержится, может, даже до ночи. Любимая отмазка деловых мужиков.

Она сделала шаг в сторону кабинета Анфисы. Дверь была прикрыта, но не закрыта наглухо. Яркий свет из-под двери полосой ложился на темный паркет коридора. Музыка стала чуть громче. И смех – тоже. А потом... Потом послышались другие звуки.

Причмокивания. Влажные, страстные, ненасытные. Поцелуи. Глубокие, с присвистом. И снова смех Анфисы, уже томный, задыхающийся, игривый.

Марину будто облили ледяной водой от макушки до пят. Ноги стали ватными. Она инстинктивно прижалась спиной к прохладной, фактурной стене, стараясь дышать тише, хотя внутри все сжалось в тугой комок, и воздуха катастрофически не хватало.

Нет. Нет-нет-нет. Это не он. Это кто-то другой. Просто кто-то... курьер... монтажник... – бессвязно метались мысли, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. Но сердце, это предательское сердце, знало. Оно билось так, будто хотело вырваться из груди, гулко отдаваясь в висках, заглушая музыку.

Звуки за дверью набирали оборот. Шепот --прерывистый, страстный и мужское бормотание, низкое, хриплое, неразборчивое. Шуршание одежды – дорогой, тонкой ткани. Стук – будто ручка или стакан упал со стола. И вот уже слышались не только поцелуи, а нечто иное. Тяжелое, прерывистое дыхание, короткие, высокие стоны Анфисы, глухие, животные вскрики мужчины. Звуки занятий любовью. Нет, не любовью. Сексом: агрессивным, стремительным, безудержным. Прямо здесь, в ее школе. В кабинете ее помощницы.

Марина зажмурилась, но это не помогало. Картины лезли в голову сами, подсказанные жуткой звуковой дорожкой. Она чувствовала, как по спине ползут мурашки, а внутри все сжимается в тугой, невыносимо болезненный комок. Оно было здесь, за этой дубовой дверью, в ее мире. Горячее, влажное, постыдное.

Уйти. Сейчас же уйти. Не видеть. Не знать. Сесть в Лексус и рвануть куда глаза глядят, но ноги не слушались. Какая-то мазохистская сила, холодная и неумолимая, приковала ее к стене. Она должна была увидеть. Убедиться. Чтобы потом не было сомнений, не было места для его лживых оправданий. Медленно, будто в страшном замедленном кино, преодолевая дрожь, она наклонила голову, поднесла глаз к узкой щели между дверью и косяком.

И мир рухнул окончательно. Треснул, как хрустальная ваза, ударившаяся о мраморный пол их роскошной московской квартиры.

Кабинет Анфисы был залит ярким светом дизайнерской настольной лампы. И прямо перед дверью, на широком, дорогом кожаном офисном кресле, откинутом почти горизонтально, сидел... нет, лежал, раскинувшись, ее муж. Макар Морозов. Его мощная спина, обтянутая дорогой льняной рубашкой, которую она выбирала, была прижата к спинке кресла, голова запрокинута, глаза закрыты. Лицо, такое знакомое, любимое до боли, было искажено гримасой животного наслаждения, рот полуоткрыт, сильные руки, привыкшие командовать миллионными оборотами его сети магазинов, сжимали, буквально впивались пальцами в обнаженные бедра девушки, сидевшей на нем верхом.

Анфисы.

Платиновая блондинка, ее «милая» помощница, почти дочка, которую она одаривала платьями от Miu Miu, сумками Saint Laurent, спа-уикендами в Barvikha, была полуобнажена. Узкая юбка-карандаш от Prada съехала к бедрам, обнажая кружевные трусики черного цвета. Шелковая блузка была расстегнута до пояса, а то ли стащена вверх, обнажая упругую грудь в таком же черном кружевном лифе. Ее тонкие руки вцепились в могучие плечи Макара. Она двигалась в бешеном ритме, подчиняясь биту музыки и собственному желанию. Ее тело изгибалось, длинные светлые волосы раскачивались, как белое золото. На лице – блаженная, торжествующая улыбка победительницы.

Марина увидела, как руки Макара скользнули ниже, впились пальцами в ягодицы Анфисы, помогая ей, направляя, подчиняя себе этот безумный танец. Услышала громкий, влажный шлепок кожи о кожу. Увидела, как Макар резко приподнял бедра, вогнав себя в нее глубже, сильнее. Анфиса вскрикнула от дикого наслаждения и чувства власти.
И вот тогда сквозь музыку и стоны прорвались их голоса, хриплые, прерывистые, чужие: