Измена. Фото на память

Глава 5

Он подскочил на ноги и метнулся в мою сторону, но я выставила руки.

— Не подходи ко мне!

Он опешил. Похоже, он настолько зациклился на себе, что только сейчас увидел и осознал изменения в поем поведении и отношении к нему.

— Ты… ты не можешь просто так взять и… — он задохнулся, его мозг явно лихорадочно искал, за что зацепиться. — Из-за какой-то дурочки всё разрушить? Опомнись, Маша. Мы столько лет все это строили. Чтобы что? Психануть, все разрушить и гордо свалить в закат? Из-за одной ошибки?

— Это не ошибка. Это — система. И я выхожу из твоей игры.

Я снова повернулась к двери, и это движение, наконец, вывело его из ступора.
— Подожди! Маша, подожди! — он схватил меня за локоть. Его пальцы впились в кожу. — Vogue! Чёрт возьми, ты же всё знаешь про архив! Про ранние работы! Без тебя я… я не успею найти то, что нужно.

Я высвободила руку, будто стряхивая с себя нечто грязное.
— Да, Vogue. Твоя звездная возможность. Поздравляю. Разбирайся с ним сам. Как и со своим архивом. И со своей сломанной техникой. И со своей Алисой в травмпункте.

Я открыла дверь. В студию ворвался прохладный воздух с лестничного марша.
— И да, — обернулась я в последний раз. — По поводу студий. Точнее, наших двух студий, в создание которых я вложила пять лет жизни, все свои силы и сбережения. Я требую свою половину. По закону и по совести. Всё остальное обсудим через адвоката. Видеть я тебя больше не хочу.

Его лицо вытянулось. Он, похоже, настолько привык считать всё своим, что даже не задумывался о таких мелочах, как брачный контракт или совместно нажитое имущество.

— Ты… ты не получишь ни копейки! — прорычал он, но в его голосе скорее звучала паника, а не как обычно напускная уверенность.
— Узнаем, — коротко бросила я.

И вышла.

Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отсекая его возмущенное, сбивающееся дыхание. Я не оглядывалась. Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как с каждым шагом на плечи начинает давить тяжесть пяти лет прожитых лет. Как изо дня в день я брала на себя все больше и больше. Превращаясь из беззаботной влюбленной девчонки в загнанную лошадь.

А теперь что? Отобрали у меня эту тяжелую, груженую телегу, отпустили в чистое поле. А я и не умею жить свободно и счастливо.
Меня по-другому… дрессировали…

Ведь ноша моя, как я понимала только сейчас, была невыносимой, а я просто привыкла к ее весу.

Я дошла до машины, как в тумане. Ноги были ватными, руки не слушались, а в голове стоял звенящий шум.

Я уперлась ладонями в холодный капот своего старенького хэтчбека, пытаясь отдышаться. Сейчас сесть за руль в таком состоянии было бы чистейшим самоубийством. Рука автоматически дернула за ручку — закрыто. Я даже не помнила, ставила ли машину на сигнализацию.

Развернулась и пошла. Просто пошла, без цели, в противоположную сторону от дома. Туда, где за зданиями начинал разливаться по небу размытый акварельный свет.

Лето. Это осознание пришло ко мне с первым же глотком воздуха, который был не прохладным, а теплым, бархатистым, пахнущим пыльцой и едва уловимым запахом прибитой к асфальту пыли.

Ночь отступила, и мир медленно просыпался в золотой пыли рассвета. Длинные, косые лучи пробивались сквозь щели между высотками, разрезая тени и окрашивая все в медовые, янтарные тона.

Лучики бежали по мокрому асфальту, превращая лужицы в расплавленное золото. Это была та самая «золотая пора» для фотографа — магические полчаса, когда свет льется, а не падает, и мир кажется не реальным, а вымышленным, слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

Я всегда мечтала просыпаться ради таких рассветов. Просто для себя.

Впереди, на углу, скрипнула роллета. Из ларечка с вывеской «Кофе с собой» вышел сонный парень и стал протирать витрину.

Запах — густой, обволакивающий, горьковато-сладкий запах свежемолотых зерен — накрыл меня с головой. Он был настолько осязаемым и простым, таким чуждым всему, что только что произошло, что у меня навернулись слезы.

От этой простоты. От того, что мир продолжал жить.

— Вы ко мне? — хрипло спросил парень, заметив меня.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Капучино с кленовым сиропом, пожалуйста. Самый горячий, какой можете сделать.

Он что-то пробормотал и скрылся внутри. Я стояла, прислонившись к теплой кирпичной стене, и смотрела, как солнце медленно, неумолимо заливает улицу. Оно касалось моего лица, но я не чувствовала его тепла.

Внутри меня, казалось, разрастается вечная мерзлота, арктическая пустошь.

Дрожь, начавшаяся в студии, не утихала. Предательство самого близкого и дорого мне человека располосовала душу ледяным кинжалом, а потом воткнуло его в самое сердце.

Парень протянул мне картонный стаканчик. Я обхватила его обеими ладонями. Боль. Яркая, четкая, обжигающая. Она пронзила кожу, заставив вздрогнуть.

Это было хорошо. Это было хоть что-то. Я сделала маленький, осторожный глоток. Кипящая жидкость обожгла язык и небо, скатилась по пищеводу комом огня. Слезы выступили на глазах уже по-настоящему. Но дрожь не унималась. Холод внутри был сильнее.

Я пила медленно, маленькими глотками, заставляя этот внешний жар бороться с внутренним холодом. Постепенно, тепло стало просачиваться сквозь картон в озябшие пальцы. Оно расползалось по ладоням, поднималось по запястьям, тонкими ручейками растекалось по венам. Это не было счастьем или утешением. Это был базовый комфорт. Просто тепло в руках. Маленькая, но победа физического мира над хаосом моей души.

Я смотрела на пустынную утреннюю улицу, на длинные тени, на пылинки, танцующие в лучах. В моей голове, на месте содома из криков, обид и предательств, начало устанавливаться тихое, пустое пространство. Как чистая, белая циклорама в студии перед началом новой съемки.

И тут на этом чистом листе нарисовалась линия, затем еще одна, и вот уже карандашным наброском наметился план действий. Мне больше не нужно быть ведомой и занимать второстепенное место, прятаться в тени.
Я буду действовать на опережение!