Измена. Фото на память

Глава 8

Я замерла, не дыша, прижимая папку к груди так крепко, будто она могла меня защитить. Сердце колотилось где-то в горле. Звонок повторился, более настойчивый.

И тут раздался голос. Высокий, требовательный и абсолютно не принадлежащий Виталию.

— Машенька! Ты дома? Открывай! У меня для тебя пирожки с вишней!

Мама.

За дверью раздался взволнованный лай Чарлика, ее чихуахуа. Я медленно выдохнула, поднялась и, волоча сумку за собой к порогу, открыла дверь.

На пороге стояла мама, сияющая, с пакетом в одной руке и поводком в другой. Ее улыбка застыла и медленно сползла с лица, когда она окинула взглядом прихожую: сумку на полу, сброшенные с полок в зале вещи, мое опухшее от слез, бледное лицо.

— Дочуня, что случилось? Ограбление? — ее глаза округлились от ужаса.

Чарлик, почуяв напряжение, затих у ее ног.

— Все в порядке, мам. Никакого пожара. Просто… Просто… Виталий мне изменяет, — эти слова так тяжело дались, что я почувствовала першение в горле, — Ухожу от него, — добавила уже жестче.

Я произнесла это ровно, без дрожи, как констатацию факта. Мне казалось, что для моей мамы это прозвучит как гром среди ясного неба.

Мама заморгала. Поставила пакет с пирожками на тумбу.
— Ты… видела? — спросила она осторожно. — Ты уверена? Может, тебе показалось? Он же творческий человек, у них свои понятия…

— Я видела, мам. Да. Он домой ночевать не пришел. В студии, в шесть утра. С той рыжей визажисткой. А она… на столе. Голая. Ноги свои так раскорячила, а он между них с фотоаппаратом ползал.

Я выпалила это с ледяной четкостью, желая раз и навсегда отрезать все пути к оправданиям. Мамино лицо стало комично-недоумевающим.

— Ну… секса-то не было? — выдавила она наконец, словно это был ключевой нюанс.

— МАМ! — мой голос сорвался, в нем прорвалось всё накопленное отчаяние и ярость. — Что значит «не было»?! Ты серьезно?!

— Что «мам»? — вспылила она в ответ, как будто я упрекала её. — Ты сама выбрала такого мужчину! Я же тебе говорила — фотограф! Вольная профессия! Это его работа! Модели, обнаженная натура… Ты должна понимать!

Я стояла и смотрела на неё, на своего родного человека, и впервые в жизни не могла понять — она говорит это серьезно или это такой чудовищный, неуместный розыгрыш? Я прикусила щеку, чтобы не взорваться и не испортить отношения. Только богу ведомо, каких трудов мне стоило не послать маму с ее мнением куда подальше.

Во рту был вкус металла и предательства, которое теперь шло не только от мужа, но и отсюда, из самого, казалось бы, безопасного места.

— Там бы всё и было! Я же не слепая идиотка! — прошипела я, чувствуя, как из глаз наворачиваются обидные слезы, — А может, это и не первый раз! Я не собираюсь во все это вникать и выяснять градус его падения. Мне лично всё и так предельно понятно. А ты можешь думать что хочешь.

Я резко развернулась и пошла обратно в спальню, к разбросанным вещам. Мне нужно было закончить сборы и уйти. Сейчас же.

— Ну что ты, Машунь… — её голос послышался с порога, уже виноватый, но всё ещё непонимающий. — Виталя же хороший мальчик. Муж хороший. Зарабатывает, квартиру купили, студию… Может, поговорить? Может еще все образуется?

Я наклонилась, чтобы подхватить очередную стопку футболок, и ответила, не оборачиваясь, в пустоту комнаты:

— Мудак он, а не мальчик. Понятно? Я больше не хочу это обсуждать. Ты меня вообще не слышишь.

Я с силой швырнула вещи в сумку, стараясь заглушить лай Чарлика и тягостное молчание, которое повисло за моей спиной. Тишина в прихожей была красноречивее любых слов. В ней не было поддержки.

В ней было разочарование в моей «истерике», беспокойство за стабильность, которую олицетворял «хороший мальчик» Виталий, и полное, абсолютное непонимание того, что во мне что-то сломалось безвозвратно.

Это была не битва. Это было отступление с поля, на котором я оставалась одна. Забрав с собой ту папку с уликами и стремительно остывающее чувство к человеку, который когда-то клялся в любви и вручил мне кольцо — «символ верности», а теперь и его последний, жестокий урок.

Я застегнула молнию на переполненной сумке с таким остервенением, будто это был сам Виталя, а закрытие замка — последняя точка в нашем разговоре.

Обернулась к маме. Она стояла в дверном проеме, теребя в руках рамку с фотографией, с лицом, на котором читалась растерянность и глубокая, непоколебимая убежденность в том, что мир должен вращаться по установленным, общепринятым правилам.

— Мам, — голос мой прозвучал тихо, но уже без дрожи. Словно я добралась до дна отчаяния и обнаружила там твердую плиту решимости. — Я могу у тебя пожить? Ненадолго. Пока не найду свое.

Ее глаза снова округлились, но теперь в них вспыхнула уже не тревога, а что-то вроде паники. Она растерянно замерла, не решаясь что ответить.

— Ну что ты, дочка, что за мысли. Ты же замужем. Ты с мужем жить должна. Ну, поругались… У кого не бывает? Помиритесь.

Она сделала шаг ко мне, ее голос стал назидательно-увещевающим, каким он бывал в детстве, когда я не хотела есть манную кашу.

— Сегодня ты злишься, вся на нервах, а завтра все образуется. Он же не дурак, придет, извинится. Цветов купит. Дождись, поговорите по-человечески. А если ты уйдешь — так он тоже гордый, сложнее будет. Нельзя так, Машенька. Терпеть надо. Женская доля…

Я слушала это, и каждая ее фраза была как тонкий нож, аккуратно разрезающий последние нити, что еще связывали меня с тем миром, где «надо», «должна» и «женская доля». Миром, в котором она жила. Миром, в который я больше не вписывалась.

— Образуется? — переспросила я, и в моем голове прозвучала ледяная усмешка. — Что именно? Он перестанет изменять? Или я перестану сомневаться и буду знать наверняка? Я должна терпеть, пока он лазит между ног своих моделей, потому что «такая у него работа»? Это твой совет, мама? Терпеть? Серьезно?

Она смутилась, покраснела.
— Ну, я не это… Я к тому, что бросаться в омут с головой… Куда ты пойдешь? Работы нормальной нет, одна фотография твоя… Виталий тебя обеспечивал!