Измена. Фото на память

Глава 10

Я села в машину, выжала сцепление дрожащими руками, и, как можно скорее, выехала со двора. Но хватило моей бравады не надолго.

Проехала два дома и притормозила у ближайшего магазина на парковке.

Заглушила мотор.

Тишина в салоне была оглушительной. И вот тогда на меня обрушилось всё.

Тело начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Я обхватила себя руками, но это не помогало. Зубы стучали так, что, казалось, эхо разносится по всему салону.

Моя жизнь разрушена.
Как будто внутри меня взорвалась глыба моего мироздания, и теперь я сидела в пыли, не в силах вздохнуть, а в каждый сантиметр моего тела врезались острые осколки.
Любимый мужчина предал. Пять лет… Как миг… А взамен такая наглая, циничная, беспощадная пощечина правды.

Доверие, вера, поддержка? Нет. Не слышали! Всё растворилось в одном утреннем кадре, в его лживых глазах во дворе.
Мама выбрала его сторону. Это, пожалуй, больнее всего. Последний тыл оказался захвачен врагом. Идти некуда. Родной человек предпочёл удобную сказку о «хорошем мальчике» и «женской доле», чем мою правду и мою боль.

Я была абсолютно разбита и растеряна. Я тупо смотрела перед собой, и в голове не было ни одной связной мысли. Куда ехать? К кому идти?

Чтобы заставить себя что-то делать, я автоматически потянулась к бардачку. Может, там есть вода? Бумажные платки? Внутри, среди бумаг от страховки и чеков, что-то блеснуло металлом.

Я вытащила связку ключей. Старая, потрёпанная связка с брелоками из прошлой жизни. Знакомая до боли. На простом, потёртом колечке из IKEA висел ключ и маленькая бирочка в форме плёнки, на которой нами же было выцарапано: «Свобода».

Наша первая студия. Та самая, в полуподвале старого дома. Маленькая, уютная, но изжившая себя и остро нуждающаяся в ремонте.

Мы открыли её на последние деньги и энтузиазм. Там пахло свежей краской, старой пылью и нашими безумными мечтами. Потом пришёл успех, мы переехали в большие помещения. «Свободу» законсервировали.

«На потом», — говорил Виталий. «Как запасной аэродром», — шутила я.

Никто не собирался туда возвращаться. Ремонт так и не начался. Она просто стояла закрытая, продать ее рука не поднималась, а вкладывать деньги не было смысла из-за ее размеров и локации.

И, кажется, сейчас она была моим единственным запасным аэродромом.

Мысль пронзила сквозь отчаяния, как луч. Там никто не найдёт. Ни Виталий, ни мама.

Там нет его вещей, его запаха, его следов. Там есть только наши начальные, ещё чистые следы. И тишина.

Я крепко сжала ключ в ладони. Острые грани впились в кожу, придавая сил и собирая волю в кулак.

Да, я могла отлежаться. Я могла там повыть вволю, без стыда и оглядки на кого-либо. Я могла разбиться на осколки и никто не увидит.

Пять лет. Целых пять лет моей жизни, моей души, моего сердца я отдала этому человеку, нашей мечте, нашему общему пути, который, как оказалось, был только его.

Пять лет назад, когда мне было двадцать четыре, а ему двадцать семь, мы встретились. И полюбили с первого взгляда. Это было единение душ. Это было дыхание в унисон…

Он — харизматичный, уже тогда завораживающий, собирающий полные залы на своих мастер-классах. А я влюбленная в фотографию девчонка с простенькой «зеркалкой», купленной на первую зарплату, и глазами, полными огня.

Он учил меня видеть свет, как он сам его видел, открывал для меня миры, о которых я и не подозревала. А я, кажется, научила его верить в себя, в свой невероятный, особенный талант.

«Маш, ты только посмотри на эти тени! Шикарный кадр! Ну-ка глянь на меня! Есть!» — говорил он, прижимая меня к себе, показывая, какая фотография получилась, и я смотрела, и правда, находила там гениальность, потому что его глазами все казалось таким живым и правдивым.

Я видела его душу в каждом кадре.

«Маш, я хочу свою студию. Но это же безумие, такие траты, в кредит влезать...» — его голос тогда звучал так неуверенно, так по-мальчишески растерянно.

«Это не безумие, — отвечала я, сжимая его руку. — Это твой путь. Мы справимся. Я с тобой».

И мы справлялись. Я была его тенью, его опорой, его всем.

Ассистент, визажист, стилист, реквизитор, бухгалтер — все в одном лице. Я утешала его после первых болезненных провалов, когда он готов был бросить все. И праздновала с ним первые, такие долгожданные победы, когда его снимки начали публиковать в первых журналах.

Это я уговорила его вложить все, что у нас было, во вторую, огромную, просторную студию в центре, когда он до ужаса боялся рисковать.

«Потенциал есть, — настаивала я, глядя ему прямо в глаза. — Люди идут к тебе. Они чувствуют твою энергию. А я чувствую — это то, что нужно».

И люди шли к нему. И энергия Виталия, его талант, его имя — стали брендом. А моя энергия, мое время, мои идеи, мои бессонные ночи растворились в этом бренде, как проявитель в фотографической ванночке… Но я не замечала ничего. Я жила им…

Сначала он постоянно повторял: «Это наша общая победа, Маш». Потом: «Спасибо, ты мой талисман». А потом просто: «Маш, передай, пожалуйста, объектив».

Мое присутствие стало чем-то само собой разумеющимся, частью интерьера, не требующей ни внимания, ни слов благодарности.

Он пошел в рост, как мощный дуб, раскинув свои ветви, затенив собой все вокруг, не оставив места для других. А я... я была тем скромным побегом, что когда-то дал ему силы, но теперь ютился у самых корней, отчаянно пытаясь дотянуться до солнца, которое он полностью собою закрывал.

Ирония, как острый нож, вонзилась в меня — теперь я даже не тень, я просто часть земли, из которой он вырос. Безликая, серая масса.

Горечь от предательства, которую я почувствовала в студии, смешалась с горькой обидой за все эти годы, за себя, растраченную без остатка. Я открыла окно. Казалось, я задыхаюсь от нехватки воздуха и слез.

Прохладный утренний воздух тут же обнял меня, очищая легкие от душного запаха моего собственного отчаяния. Несколько минут не могла надышаться. Но в итоге мне стало легче.