Измена хуже предательства

44

В пылу нашего разговора я не заметила, как близко подошла к проезжей части и теперь лечу с невысокого бардбрчика прямо на проезжую полосу по которой снуют туда сюда машины.

Отчаянные крики: "Марина",

"Держи ее!" – с разных сторон, сопровождают мое падение. Это двое мужчин – один безмолвный свидетель, второй – непосредственный участник.

Но крики долетают быстрее, чем их владельцы успевают добраться до меня.

Я падаю на мерзлый мокрый асфальт больно ударяясь копчиком. Даже не сопротивляюсь желанию согнуться пополам и распластаться на этом асфальте одновременно.

Пытаюсь отдышаться.

Гудки клаксонов проносятся мимо, на встречке.

Сильные руки мужа поднимают и выталкивают меня с оживленной проезжей части на тротуар. Это чудо, что я не попала под машину сразу же. Стоя на четвереньках все еще пытаюсь прийти в себя.

Особо длинный и протяжный звук клаксона пронзает уши, заставляя барабанные перепонки взорваться. Отчаянный скрежет шин по асфальту, визг тормозов и глухой удар заставляют меня обернуться. Накинувшийся на голову капюшон сыграл со мной злую шутку. Закрыв весь обзор и я не видела, что произошло за моей спиной.

Я еще не чувствую боли, я ничего еще не чувствую.

Медленно оборачиваюсь, боясь увидеть страшное. Не зря.

Мое сердце ухает вниз, а низ живота простреливает болью.

Радим лежит на дороге не шевелясь, а чуть в стороне от него стоит машина, слишком близко. Водитель выскакивает из авто, суетясь. Подскакивает к Радиму, проверяет пульс. Достает телефон, набирая номер, так и оставаясь сидеть рядом.

Герберы, разлетевшиеся по всей проезжей части алыми всполохами, словно пятна алой крови, которая не была пролита, но могла бы. Словно им выпала честь понесли наказание за ошибки человеческие.

Кто-то хватает меня под мышки. Это Валера, пытается поднять меня на ноги, но они не слушаются, не держат меня. Тянущая боль внизу живота нарастает, заставляя согнуться. Сознание начинает мутиться от боли и дикого страха, ужаса, что Радим больше никогда не поднимется сам с этой дороги. Зажимаю рот рукой, сдерживая крик.

Хочу подойти к нему, самой проверить пульс, убедится, что он жив. Но ноги начинают неметь от боли, что тянет низ моего живота.

Слышу, как Валера вызывает скорую, пытаясь удержать меня одной рукой.

– Оставь меня. Посмотри, что с ним, посмотри. – тереблю Валеру в отчаянии.

Он мотает головой:

– С ним все будет в порядке.

Я совсем не уверена в его словах, он специально успокаивает меня. А сердце мое гулко стучит в груди, сжимаясь от страха, страха не увидеть больше живым отца моего малыша.

– А вот ты как? Что нибудь болит? – нотки беспокойства, взвивают мою панику на новый виток.

– Живот… болит, – только и могу вымолвить.

Звук сирены прорывается в сознание навязчивым завыванием. Как быстро – плывет в голове мысль и исчезает.

Мучительно больно открывать пересохшие веки, выныривать из той неги, волшебной дымки, где на моих руках уютно устроился маленький сверточек безмятежности, маленький носик, маленькие пальчики, губки бантиком, причмокивают.

Навязчивая болтовня на периферии сознания мешает сосредоточиться на картинке, которая неумолимо растворяется.

– Да, обоих привезли по скорой, эту вот к нам, а его в травму. Мужик-то в рубашке родился, считай легко отделался, сотрясение и перелом…

Начинаю чувствовать свое тело, слабое и бессильное. Трудно двигаться и даже пошевелить рукой составляет неимоверных усилий. Тянущая боль в руке заставляет поморщится, открыть глаза. Тонкие трубки капельницы тянутся к штативу, иголка неудобно воткнута прямо в изгиб локтя, мешает согнуть руку.

Жутко хочется пить. Осматриваюсь по сторонам. Палата на две койки, на одной из которых лежу я, а вторая пуста. Больница. Я же в больнице! Это осознание потрясает, а следом приходят воспоминания случившегося на дороге. Радим, неподвижно лежащий на мокром асфальте в красных всполохах цветов. Моя боль, мутящая сознание…

Боже, Радим! Холодящий страх окутывает, я дергаюсь, но капельница мешает встать. А следом вспоминаю свою боль. Мой малыш! Хватаюсь за живот. Ощупываю его. Вроде на месте. Но я не чувствую ни шевеления, ни малейшего намека на движение внутри. Сердце заходится беспокойством. А если с малышом что-то не в порядке, а я разлеглась здесь и даже не знаю!

Хочу встать, но мне мешает эта капельница, не хватает сил даже сесть. Живот простреливает тянущей болью, от резкого напряжения и я тут же расслабляюсь, замерев в испуге. Дышу, пытаясь успокоится, растираю низ живота, стараясь облегчить боль.

Должен же кто-нибудь быть здесь. Зову, но мой слабый писк вряд ли можно назвать спасительным.

Через несколько минут моих потуг вытащить капельницу и как-то принять вертикальное положение, открывается дверь. Вкатывается тележка для мытья полов, а за ней женщина в робе.

– Врача позовите, пожалуйста, – жалобно шепчу.

– Очухались, уже врача зовут, – ворча выходит женщина из палаты.

Возвращается с медсестрой. Та только взглянув на меня убегает и приходит уже со строгим мужчиной с посеребренными висками в белом халате и строгих очках.

– Семен Аркадьевич, ваш лечащий врач. – представляется он. – Лежите лежите, не вставайте. Вам строжайше запрещено вставать. Беременность сохраняем же, я правильно понимаю?

– Да! – пищу обескураженно от его строгого тона. – Что с моим малышом?

– С малышом все будет в порядке, если его мама будет выполнять все предписания. Главное сейчас для вас полный покой. Вставать категорически запрещается. Захотите в туалет позовите медсестру, это понятно? – смотрит он строго, спустив очки на кончик носа.