Измена и развод на десерт

Глава 3

Электричка выплёвывает меня на платформу, как косточку от вишни. Ноги гудят, спина ноет, а в голове крутится одна и та же мысль: "Что я здесь делаю?". Как я попала в ту часть вселенной, что в самой жопе?

Иду по разбитой дороге. Перед поворотом на нашу улицу останавливаюсь. Сердце сжимается. Сейчас увижу дом, в котором провела большую часть детства. Бабушкин дом. Моё последнее убежище.

Останавливаюсь.

Ноги словно врастают в землю. Дом — почти призрак.

Крыша провалилась в двух местах, как щёки у беззубого старика. Почти все окна выбиты. Смотрят на меня чёрными глазницами. Калитка покосилась. Помню, как бабуля опиралась на неё, провожая меня в город последний раз.

Теперь сад одичал. Яблони, которые бабушка холила и лелеяла, превратились в спутанный клубок веток. Малинник разросся в непроходимые джунгли. Грядки исчезли под бурьяном. Крапива в человеческий рост жжётся даже на расстоянии, лопухи размером с зонтики, полынь... Сорняки победили

"Приезжай, внученька. Дом тебя всегда ждёт."

Дом ждал. И не дождался.

Хватаюсь за покосившийся штакетник — краска облупилась, дерево трухлявое, крошится под пальцами.

Я стою у ворот и понимаю — всё. Это точка. Конечная. Дальше дороги нет.

Слёзы катятся сами — солёные, горячие, настоящие. Вою, как собака. Как выла бабушкина Жучка, когда хозяйку увезли в больницу.

Закрываю лицо руками. Ладони пахнут ржавчиной от калитки и горем — оказывается, у него есть запах. Горький, как полынь.

В голове прокручиваются последние сутки. Вещи на лестнице. СМС от мужа. Ночь в бухгалтерии. Увольнение. И вот — финал. Разрушенный дом, который должен был стать спасением.

— Бабушка, прости меня, — шепчу, глядя на покосившееся крыльцо. — Прости, что не приезжала. Что не уберегла твой дом. Что оказалась такой никчёмной внучкой...

Вдруг слышу скрип калитки. Поднимаю голову — надо мной стоит старуха в цветастом платке. Маленькая, сухонькая, как гриб-боровик. Смотрит на меня светлыми, выцветшими от возраста глазами.

Если бы меня не парализовала от шока и паники, я бы точно перекрестилась.

— Людка, ты, что ли? — скрипит бабуля, а я киваю, не в силах говорить. — Да тьфу на тебя! Думала бабка твоя двадцатилетним призраком в дом вернуться решила. — её ладонь ложится на моё плечо. Сухая, шершавая, но тёплая. — Ох, милая... Ну что ж ты убиваешься-то так? Дом — это стены. А ты живая. Живая ведь?

— Баба Зина, я так рада вас видеть. Но как не рыдать, — заикаюсь, не зная, как объяснить. — Мне некуда идти. Совсем некуда.

— Вижу, милая, вижу, — старуха кряхтит. — Чемоданы-то с собой. Значит, насовсем приехала. Ну что ж, пойдём. Поживёшь пока у меня.

Смотрю на неё снизу вверх не веря. В ушах звенит. Показалось?

— Что уставилась? — баба Зина протягивает мне руку. — Твоя бабка, когда мой помер, месяц меня кормила, поила, не давала руки на себя наложить. Долг платежом красен. Поможешь заодно по хозяйству. А то я уже старая совсем стала, спина не гнётся.

Встаю на непослушные ноги. Колени дрожат, но стою. Смотрю на разрушенный дом, потом на бабу Зину.

— А дом-то что? Совсем никуда?

Старуха оглядывает руины критическим взглядом.

— Да что ты, милая! Подлатать можно. Я знаю кто может починить. У нас тут Петька есть, фермер. Золотые руки, хоть характер и собачий. Поговорю с ним.

— Правда поможет? — вгруди затрепетала робкая надежда. Маленькая, как воробышек, но живая.

— Петька? — баба Зина фыркает. — Заставлю! Он мне должен — я его корову лечила народными средствами, когда ветеринар не смог. Выходила скотинку. Так что поможет, никуда не денется.

Поднимаю чемоданы. Руки всё ещё трясутся, но уже не от отчаяния. От облегчения. От благодарности. Оттого, что я не одна.

— Спасибо, баб Зин. Я... Я отработаю. И за жильё заплачу, как только...

— Ой, отстань ты со своей платой! — машет рукой старуха. — Вон, дом пустой стоит. Скучно мне одной. А с тобой хоть поговорить будет с кем. Пошли, чего стоим? Сейчас блинов настряпаю, чайку заварю. С брусничкой. Небось с дороги есть хочешь?

Желудок откликается громким урчанием. Баба Зина смеётся — звонко, молодо.

— Ну вот и славно! Пошли, милая. Всё образуется. Вот увидишь — всё будет хорошо.

Иду за ней по деревенской улице. Но в груди теплится надежда. Маленькая, робкая, но упрямая.

Оглядываюсь на бабушкин дом. Стоит, покосившийся, печальный. Но стоит. Как и я.

"Я вернусь, — мысленно говорю дому. — Вернусь и подарю тебе новую жизнь. Обещаю."

Дом бабы Зины ровно напротив. Зелёные ставни облупились, но держатся. Резные наличники почернели от времени. На крыльце разлёгся рыжий кот, толстый, как поросёнок.

— Васька, паразит, опять мышей не ловишь! — ворчит баб Зина. Кот лениво приоткрывает один глаз и снова засыпает. — Бесполезная животина. Но тёплый, зимой на печке греемся вдвоём.

— Баб Зина, а... — голос всё ещё хриплый от слёз. Откашливаюсь. — А Петька этот... Он правда поможет? Не откажется?

Старуха замирает у печи. Поворачивается медленно, и в её выцветших глазах мелькает что-то... странное. Не пойму что. Хитрость? Жалость? Предостережение?

— Не откажется, — говорит твёрдо, но как-то уклончиво. — Я так скажу — он всё сделает. У него, правда, условия могут быть... специфические. Но это потом. Сначала поешь, отдохни.

Ставит передо мной тарелку блинов. Горкой, щедро. Рядом — варенье в гранёном стакане, тёмное, густое.

— Брусничка, — поясняет. — По твоей бабки рецепту. Она секрет знала — корицу добавляла и гвоздику.

Беру блин дрожащими пальцами. Откусываю и чуть не плачу снова. Вкус детства. Вкус воскресного утра.