Измена и развод на десерт

Глава 4

Просыпаюсь оттого, что кто-то орёт благим матом прямо под окном. Подскакиваю на продавленной кровати — сердце колотится, как бешеное. Где я? Что происходит?

— Ко-ко-ко-ко-КО! — надрывается петух так, будто его режут.

Ах да. Курлыки. Нижние, мать его. Я в деревне. У бабы Зины. Петуха, возможно, и правда решили… Того…

На часах половина пятого. Падаю обратно на подушку. В городе я бы спала ещё минимум три часа. Но петуху плевать на мои городские привычки. Он продолжает вопить, как оглашенный.

Накрываю голову подушкой. Бесполезно. Крик проникает сквозь перьевую преграду, сквозь стены, прямо в мозг.

— Да заткнись ты! — ору в ответ.

Петух на секунду замолкает, будто удивлённый. А потом заводит с новой силой, словно принял вызов.

Дверь скрипит. Баба Зина заглядывает в комнату, уже одетая, в переднике.

— Вставай, милая! День на дворе. Козу доить пора.

— День? — сажусь, протирая глаза. — Козу?! Но я не умею...

— Научишься! — бодро отвечает старуха. — Не боги горшки обжигают. Вставай давай, Манька ждать не любит.

Манька — это, оказывается, коза. Выясняю это через пятнадцать минут, стоя в сарае в резиновых сапогах бабы Зины. На три размера больше моего.

Коза смотрит на меня жёлтыми глазами. Взгляд недобрый, подозрительный. Я бы даже сказала — презрительный.

— Ну, давай, милая, — баба Зина подставляет низенькую скамеечку. — Садись сбоку, ведро между колен. И не бойся, Манька смирная.

Сажусь. Коза косит на меня глазом и делает шаг в сторону.

— Стой! — командует баба Зина. Манька фыркает, но замирает. — Теперь бери вымя. Вот так, двумя руками.

Касаюсь козьего вымени. Тёплое, шершавое, с редкими волосками. Брезгливость тошнотой подкатывает к горлу. Господи, что я делаю? Вчера сидела в офисе за компьютером, а сегодня щупаю козьи сиськи.

— Не так! — баба Зина отодвигает мои руки. — Нежнее! Она же не железная. Вот, смотри.

Показывает движение — сжимает сосок у основания большим и указательным пальцами, потом последовательно подключает остальные. Молоко брызгает в ведро звонкой струйкой.

— Теперь ты.

Повторяю движение. Ничего. Сжимаю сильнее — Манька недовольно блеет и отставляет заднюю ногу.

— Осторожнее! А то лягнёт.

Лягнёт? Прекрасно. Мало мне позора, так ещё и копытом по лбу получу.

Пробую снова. И снова. На десятый раз из соска выдавливается жалкая капля.

— О! Получилось! — радуюсь, как ребёнок.

— Ага, — хмыкает баба Зина. — Ещё часа два, и на чай хватит.

Но уже через полчаса у меня болят руки, спина, шея. В ведре плещется от силы стакан молока. Манька презрительно жуёт сено, периодически пытаясь лягнуть ведро.

— Ладно, на первый раз сойдёт, — сжаливается баба Зина. — Завтра продолжишь. А теперь пошли печку топить. Хлеба надо поставить.

Печка оказывается ещё большей загадкой, чем коза. Чугунная дверца, заслонки, поддувало. Для меня — почти как пульт управления космическим кораблём.

— Сначала бумагу, — баба Зина суёт мне стопку старых газет. — Комкай и клади. Потом щепки мелкие, потом дрова покрупнее.

Комкаю газеты. "Сельская правда" за две тысячи четвертый год. Вот это раритет… Обложка сообщает о рекордном урожае картофеля. Укладываю бумажные шарики в топку.

— Теперь поджигай.

Чиркаю спичкой. Газета вспыхивает, но тут же гаснет.

— Мало бумаги! И не дуй туда, дым в избу пойдёт!

К четвёртой попытке я вся в саже, волосы пахнут дымом, глаза слезятся. Но огонь, наконец, занимается! Щепки трещат, дрова начинают тлеть.

— Смотри! Горит! — тыкаю пальцем в топку.

— Горит, — соглашается баба Зина. — Только заслонку забыла прикрыть. Весь жар в трубу уйдёт.

Хватаюсь за металлическую заслонку голой рукой. Боль прошивает ладонь — горячая, острая.

— Ай!

— Эх ты, городская! — баба Зина суёт мне прихватку. — Железо на печи всегда горячее. Запомни.

Сосу обожжённый палец. На подушечке уже вздувается волдырь. Прекрасное начало дня.

После завтрака баба Зина решает провести ликбез по грибам.

— Пойдём в лес, — объявляет она. — Грибы после дождя пошли. Научу тебя различать.

Напяливаю свои городские кроссовки, беру корзинку. Баба Зина критически осматривает мой наряд — джинсы и футболка.

— Комары съедят. На, накинь.

Протягивает старую рубашку. Пахнет нафталином и чем-то кислым. Но спорить не решаюсь.

Лес встречает прохладой и комариным звоном. Эти твари набрасываются мгновенно. Жужжат над ухом, лезут в глаза, кусают сквозь джинсы.

— Не маши руками! — командует баба Зина. — Только злее становятся.

Легко сказать. Я машу, хлопаю себя по рукам, по шее, по лицу. Через пять минут вся покрыта укусами. На кой хрен я на это согласилась? Лучше бы Манькин сарай вымыла.

— Вот, смотри, — баба Зина наклоняется к поваленному дереву. — Видишь?

— Грибы?

— Лисички! Хорошие, молодые. Бери.

Срезаю ножом. Грибы скользкие, холодные. В корзинку падают с мягким стуком.

Дальше начинается интенсивный курс грибной грамоты. Вот белый царь грибов, толстая ножка, коричневая шляпка. Вот подберёзовик — "видишь, под берёзой растёт, потому и название такое".

— А это что? — показываю гриб.

— Поганка! — баба Зина отдёргивает мою руку. — Не трогай! Ядовитая.

— Но красивая...

— Красивая, — соглашается старуха. — Многое красивое — ядовитое. Это — в суп, — показывает на подберёзовик. — Это — жарить, — белый гриб. — А это, — тычет палкой в бледную поганку, — прямая к прапрадедушке.