Измена, которой (не) было

```Глава 1. Чужая помада```

Я никогда не думала, что счастье может расколоться в одну секунду.

Просто в одно мгновение ты жена любимого мужчины, а в следующее – стоишь с его рубашкой в руках и не можешь сделать вдох. Воздух становится густым, как кисель, и застревает где-то между горлом и легкими. Сердце сначала замирает, а потом начинает биться так сильно, что боль отдает в виски.

Белая рубашка. Его любимая. Та, что я сама выбирала три месяца назад в бутике на Кутузовском. Та, в которой он был вчера, когда уходил «на срочную встречу с партнерами».

Я машинально провожу пальцами по ткани, еще хранящей запах его парфюма – терпкий, с нотками сандала и бергамота. Тот самый аромат, от которого у меня до сих пор сладко сводило низ живота, когда он наклонялся поцеловать меня в шею перед уходом.

А потом мои пальцы замирают.

На воротнике. С левой стороны. Там, где ткань касается шеи.

След от помады.

Ярко-алый. Не мой.

Я не крашу губы таким цветом. У меня даже помады такой никогда не было – я предпочитаю нюдовые оттенки, легкий блеск, максимум – розоватый тинт. Никита всегда говорил, что ему нравится моя естественность. Что я «не как все эти размалеванные куклы».

А теперь на воротнике его рубашки красуется жирный, наглый отпечаток чужого поцелуя.

Меня начинает трясти.

Сначала мелко, противно – дрожат пальцы, сжимающие ткань. Потом дрожь поднимается выше, к локтям, плечам, и вот уже все тело ходит ходуном, как в лихорадке. Я смотрю на это алое пятно и чувствую, как к глазам подступают горячие, обжигающие слезы.

Нет. Этого не может быть.

Мы женаты шесть лет. Шесть гребаных лет, за которые я ни разу, ни на секунду не усомнилась в нем. Никита – моя первая любовь, мой единственный мужчина, моя опора и защита. Мы познакомились на третьем курсе университета, когда я, застенчивая отличница Римма, врезалась в него в коридоре, рассыпав все свои конспекты. Он помог собрать, улыбнулся так, что у меня колени подкосились, и сказал: «Ты, наверное, самая красивая катастрофа в моей жизни».

Через год мы поженились.

Еще через два – купили эту квартиру. Наш уютный мирок в новостройке на двадцать четвертом этаже с панорамными окнами и видом на город. Я сама выбирала каждую деталь интерьера: теплый плед на диване, винтажные часы на стене, фотографии из наших путешествий в деревянных рамках. Мы были счастливы. По-настоящему. Я чувствовала это каждой клеточкой.

А теперь...

Я перевожу взгляд на рубашку и снова вижу этот проклятый след. Он как клеймо. Как пощечина. Как приговор.

— Рим, ты чего замерла?

Голос Никиты доносится из кухни – спокойный, даже слегка насмешливый. Он всегда так говорит по утрам, когда я слишком долго копаюсь. «Моя маленькая улитка», – называет меня. Обычно я улыбаюсь в ответ, но сейчас от звука его голоса к горлу подкатывает тошнота.

Я не отвечаю.

Просто не могу разжать челюсти. Зубы стиснуты так сильно, что болят десны. Перед глазами плывет С то ли от слез, то ли от шока. Я смотрю на рубашку, на этот чертов алый след, и в голове взрываются вопросы.

Кто она?

Когда?

Почему?

Как он мог?

Я не замечаю, как начинаю всхлипывать. Просто в какой-то момент из горла вырывается сдавленный, жалобный звук, и я прижимаю ладонь ко рту, пытаясь заглушить его. Но поздно.

Шаги в коридоре. Быстрые, уверенные. Он идет сюда.

— Римка?..

Никита появляется в дверном проеме спальни — высокий, широкоплечий, с еще влажными после душа волосами. На нем только полотенце на бедрах, и капли воды стекают по его груди, по рельефным мышцам пресса. Ему тридцать два, но выглядит он как модель из спортивного журнала: подтянутый, загорелый, с этой своей небрежной щетиной, которая так мне нравилась.

Нравилась.

Теперь при взгляде на него внутри что-то обрывается.

Он видит мое лицо. Видит слезы, катящиеся по щекам. Видит рубашку, которую я сжимаю побелевшими пальцами. Его брови сходятся на переносице, и в синих глазах мелькает что-то похожее на... недоумение? Тревогу?

— Что случилось? — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. — Ты плачешь?

Я молча протягиваю ему рубашку. Просто вытягиваю руку, как будто эта тряпка – вещественное доказательство, которое не требует слов.

Никита берет ее. Смотрит. Несколько секунд в комнате висит звенящая тишина, нарушаемая только моими судорожными всхлипами.

А потом он поднимает на меня глаза.

И я вижу в них то, от чего сердце падает в пятки.

Не вину.

Не стыд.

Не страх разоблачения.

В его взгляде – пустота. Холодная, колючая пустота человека, который не понимает, что происходит. Или делает вид, что не понимает.

— Это... что? — произносит он медленно. — Помада?

— Да, Никита. Помада, — мой голос срывается на истеричный шепот. — Чужая помада. На твоей рубашке. На воротнике. Где ты был вчера?

Он хмурится сильнее. Переводит взгляд с меня на рубашку, потом обратно. В его лице что-то меняется – едва уловимо, но я замечаю. Как будто внутри у него что-то щелкнуло. Закрылось.

— Рим, послушай...

— Где. Ты. Был? — я почти кричу. Слезы текут уже не останавливаясь, размывая тушь, оставляя черные дорожки на щеках. Мне плевать. — Что за встреча? С какими партнерами? Ты ушел в восемь вечера, а вернулся в три ночи! Я ждала тебя! Я звонила, а ты сбросил!

— Я перезвонил.

— Через час! Через час, Никита! Ты написал: «Занят, скоро буду» – и все!

Он проводит ладонью по лицу – жест, который я знаю наизусть. Так он делает, когда устал или раздражен. Сейчас, кажется, второе.

— Это не то, что ты думаешь.

Я замираю.

Шесть слов. Всего шесть гребаных слов, которые звучат как самая избитая, самая дешевая отговорка в истории измен. «Это не то, что ты думаешь». Серьезно? Он правда это сказал?

— А что я думаю? — я скрещиваю руки на груди, потому что меня трясет уже не просто от шока, а от злости. — Объясни мне, что я должна думать, когда нахожу на твоей рубашке след от женской помады?