Измена. Меня предали дважды

Глава 7

Стою посреди кухни, ощущая, как пол под ногами становится зыбким и ненадежным, словно палуба корабля в шторм, и приходится опереться рукой о край столешницы, чтобы не потерять равновесие от головокружения, накатывающего волнами. Слова Славы висят в воздухе тяжелым смогом, отравляя пространство вокруг и заставляя задыхаться от их чудовищной логики, превращающей измену в нечто рациональное и приемлемое.

– Секс, который никак не влияет на семейную жизнь, – повторяю медленно, пробуя фразу на вкус, и каждое слово оставляет горький привкус на языке.

Слава смотрит на меня с выражением усталости на лице, проводит рукой по волосам и качает головой, словно имеет дело с капризным ребенком, требующим объяснений очевидных вещей.

– Что ты хочешь, Юля? – спрашивает ровным голосом, в котором сквозит нетерпение и желание закончить разговор как можно скорее. – Слез? Оправданий? Клятв в вечной любви?

Открываю рот, чтобы ответить, но муж продолжает, не дав вставить слово, и в интонации появляется металлическая твердость, не допускающая возражений.

– Сказал всё, что считал нужным. Остальное твои домыслы и эмоции, с которыми разбирайся сама.

Разворачивается и направляется к выходу из кухни, широкие плечи выпрямлены, походка уверенная, словно только что обсудили заказ продуктов на неделю, а не разрушение пятнадцатилетнего брака.

– Постой, – окликаю, делая шаг следом, но Слава даже не оборачивается, продолжая идти к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Нам не о чем больше говорить, – бросает через плечо, поднимаясь по ступенькам. – Когда успокоишься и будешь готова к конструктивному диалогу, поговорим.

Стою внизу лестницы, глядя на удаляющуюся спину мужа, и чувствую, как внутри закипает смесь ярости и унижения от того, как легко отмахивается от меня, словно от назойливой мухи, мешающей заниматься важными делами. Сжимаю перила так сильно, что костяшки пальцев белеют, и вся хочу броситься следом, требовать продолжения разговора, заставить выслушать, но понимаю бессмысленность попыток достучаться до человека, выстроившего вокруг себя непробиваемую стену равнодушия.

Разворачиваюсь резко, возвращаясь на кухню, и мир вокруг кажется нереальным, словно смотрю на привычную обстановку через мутное стекло, искажающее контуры предметов и лишающее краски яркости. Подхожу к мойке, включаю холодную воду, подставляю запястья под ледяную струю, пытаясь охладить кровь, бурлящую в венах, и привести мысли в порядок.

Не хочу унижаться, выпрашивая объяснения у человека, который явно не считает нужным оправдываться или раскаиваться в содеянном. Слава ясно дал понять, что разговор окончен, тема закрыта, и единственное, что остается – принять реальность или продолжать биться головой о стену, надеясь пробить брешь в броне безразличия.

Слышу шаги наверху, звук открывающейся двери кабинета, куда муж, очевидно, направился, чтобы заняться работой или просто скрыться от неприятной беседы, и осознание того, что для него весь разговор был лишь досадной помехой в привычном распорядке дня, обжигает больнее любых грубых слов.

Вытираю руки полотенцем, делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и понимаю, что действительно больше нечего сказать человеку, воспринимающему измену как нечто обыденное и не заслуживающее серьезного обсуждения. Но один вопрос все же требует ответа, единственный, который не дает покоя и сверлит мозг настойчивым сверлом.

Поднимаюсь по лестнице медленно, держась за перила, чувствуя тяжесть в ногах, словно к ступням привязали гири, и каждый шаг дается с огромным усилием. Останавливаюсь перед дверью кабинета, приоткрытой настежь, за которой Слава сидит за массивным письменным столом, уткнувшись в монитор компьютера, демонстрируя полное погружение в работу.

– Почему не развелся со мной прежде, чем начинать новые отношения? – спрашиваю с порога, и голос звучит на удивление ровно, без истерических ноток или обвинительных интонаций.

Слава отрывается от экрана, поворачивает кресло в мою сторону и смотрит с выражением терпеливой снисходительности, которую взрослые проявляют к детям, задающим глупые вопросы.

– Уже ответил, – произносит медленно, делая паузу между словами, словно разговаривает с тугодумом, не способным понять простые вещи с первого раза. – Для меня это интрижка, не более того. Временное увлечение, физическое влечение, которое никак не связано с браком и семейной жизнью.

– Интрижка, – повторяю механически, пробуя слово на вкус.

– Именно, – подтверждает муж, разворачиваясь обратно к компьютеру, давая понять, что разговор действительно окончен и дальнейшие вопросы будут расценены как назойливость. – Если это всё, закрой дверь, пожалуйста, когда уйдешь.

Стою на пороге, глядя на затылок мужа, на прямую спину, на руки, спокойно лежащие на клавиатуре, и понимаю, что действительно больше не о чем говорить с человеком, для которого измена всего лишь интрижка, а жена назойливая помеха, мешающая работать. Отступаю назад, закрывая дверь тихо, без хлопка, который выдал бы эмоции, бурлящие внутри, и медленно спускаюсь вниз, держась за перила, чтобы не упасть от внезапно навалившейся слабости.

Возвращаюсь на кухню, сажусь за стол на то самое место, где сидела несколько минут назад, и смотрю на две чашки из-под кофе, одна из которых содержала соленый напиток, ставший жалким подобием мести, не принесшей удовлетворения. Беру свою чашку, допиваю остатки холодного кофе, горького и неприятного, но помогающего сосредоточиться на физических ощущениях вместо душевной боли.