Измена. Мой муж и моя сестра

Глава 11

Ева

Я поднимаю глаза. Не могу больше плакать. Нет больше слез. Лицо опухло, губы горят, нос заложен. Все тело будто пульсирует болью.

Я отталкиваюсь от дерева и иду вперед. Стараюсь не спотыкаться.

Небо уже розовеет от заходящего солнца.

Люди возвращаются с работы, кто-то идет с детьми, кто-то – с сумками.

Я прохожу мимо мужчины с собакой, он что-то бормочет и усмехается. Слышу обрывок:

– …набухалась, что ли?

Если бы раньше я такое услышала, то… Да я бы провалилась сквозь землю! А теперь… Мне все равно. Пусть думает, что хочет. Я просто хочу исчезнуть. Раствориться в весенней пыли, стать невидимой.

Не помню, как дохожу до дома.

Ноги гудят, ступни болят, колени ноют. Когда поднимаюсь на наш этаж, держусь за перила. Ключ едва попадает в замочную скважину, пальцы дрожат.

Я открываю дверь. Захожу. Закрываю за собой.

Тишина. Хотя… нет. Я слышу шум воды.

Глеб уже дома.

Я машинально смотрю на часы: 19:20.

Конечно. Все идет по графику.

Сегодня пятница. День, когда мы обычно заказываем пиццу и смотрим что-то глупое.

Только сегодня я не хочу ничего смотреть, мне хочется вцепиться ему в горло.

Я слышу, как он насвистывает. Весело. Беззаботно. Он доволен. Может, даже счастлив.

Разуваюсь. Ноги ватные, пальцы не слушаются.

Я медленно захожу в спальню. Я будто не живу здесь... Я будто актриса, пришедшая на репетицию чужой жизни.

В углу стоит его рабочая сумка. Черная, кожаная. Я подхожу к ней, словно в трансе, опускаюсь на колени и открываю молнию.

Сначала – документы. Какие-то бланки, папки, ручки. Все привычное, знакомое. Я копаюсь глубже. Бумажник. Мелочь. Зарядка. Пауэрбанк. Еще папки. И тут – что-то мягкое, прямоугольное.

Я вытаскиваю.

Пачка презервативов. Открытая. Одного нет.

Мы с Глебом не пользуемся презервативами.

Мы уже четыре года как пытаемся завести ребенка. Безуспешно, хоть и оба «здоровы». Так сказали врачи. Просто не везет. Бывает…

Я когда-то плакала ночами, утыкаясь в подушку, потому что каждая задержка – это надежда. А потом – опять ничего. Но со временем я успокоилась. Работа, книжки и кошка из приюта, которую я обожаю. Я как-то выстояла.

А теперь – вот.

Я сижу на полу, сжимаю эту гребаную пачку в пальцах, и чувствую, как внутри все рушится. Все. Окончательно.

Брак. Вера. Мечты. Надежды.

Просто – хрясь. И нет больше ничего.

Я не знаю, сколько я так сижу. Может, минуту. Может, пять.

Потом выдыхаю. Громко. С хрипом… И поднимаюсь.

Я стою посреди комнаты и смотрю на пачку в руках. Сейчас мне кажется, она весит тонну. Пальцы дрожат, но не от страха. От ярости. От боли. От чего-то темного, горячего, того, что разливается по венам и жжет огнем.

Я слышу, как Глеб по-прежнему мурлычет в ванной – фальшиво, но старательно. Как будто все хорошо, как будто небо голубое, мир чудесный, а в душе у него ромашки и солнечные зайчики.

Я хочу закричать. Я хочу вцепиться в него ногтями. Я хочу, чтобы он знал, что я все поняла. Но... нет. Не так. Не сейчас. Так просто он не отделается.

Я иду к коробке с рукоделием. Достаю самую тонкую иглу. Сажусь на край дивана, вынимаю презервативы. Механически. Спокойно.

Почти на всех теперь крошечные дырочки. Едва заметные, аккуратные.

Я слышу голос Лены в голове:

– Я больше не хочу ребенка. Ни за что. Я и так настрадалась в прошлый раз. А он… он все про дочку мечтает. Дурак. Я не собираюсь больше жертвовать собой ради его прихотей.

И я тогда кивала. Сочувствовала. Мы пили кофе и ели сыр. Лена рассказывала, как тяжело быть матерью, как тяжело быть всесторонне развитой женщиной. Как все-все на ней. А я слушала, думала: какая она у меня сильная.

А потом она сказала:

– Но аборты – это чудовищно. Кто делает аборты – те просто... не люди. Не могу даже говорить об этом спокойно.

Да, она всегда так говорила. Громко. Принципиально. Без оглядки на нюансы.

И вот теперь я протыкаю последний. Кладу все обратно в пачку. Закрываю. Засовываю ее в сумку Глеба, туда же, откуда достала. Как будто ничего и не было.

Вода в ванной затихает

Секунда. Еще секунда.

Я быстро прячу иглу в кулаке. Оглядываюсь по сторонам. Натыкаюсь на свое отражение и пугаюсь. Выгляжу я просто ужасно. Мне нужно срочно что-то придумать! Может, сказать, что я упала?..

Нет. Следов нет. Он не поверит. Нужно, чтобы выглядело правдоподобно.

Я царапаю кожу на колене иглой – быстро, резко, до крови. Шиплю от боли, сжимаю зубы. Потом бросаю иглу под кровать и сажусь. Делаю вид, что просто уставшая. Расстроенная.

Щелчок двери. Скрип.

– Ева? – голос Глеба.

Я поворачиваюсь. Он стоит на пороге, обмотанный полотенцем, волосы влажные, щеки, покрасневшие от тепла. Лицо сначала довольное, но вдруг Глеб резко хмурится.

– Что с тобой? Ты… Ты как будто… Боже, ты плакала?!

– Я упала, – говорю тихо. – Когда шла домой от Лены. Споткнулась. Вот… – я показываю на коленку. Кровь капает. Все выглядит вполне убедительно.

Глеб с сочувствием смотрит на меня. Интересно, ему правда жаль или притворяется?..

– Подуй, – прошу. – Больно.

Глеб моргает, как будто не сразу понимает, что я сказала. А потом медленно подходит. Присаживается на корточки. Осторожно касается моей ноги.

– Ты же всегда ходишь в кедах, Ева, – шепчет. – Как ты так умудрилась?

Глеб склоняется и дует.

И в этот момент я дергаю ногой. Резко. Словно случайно.

И смачно бью его коленом в лицо.

– Ай! – вскрикивает Глеб и хватается за губу. – Ты чего?!

– Прости! Прости, я не хотела! – восклицаю, прижав руки к губам. – Я такая неуклюжая, я же тебе говорила… – шепчу и горько плачу. Жалобно так. Как будто я снова маленькая девочка.

Глеб морщится, но старается держаться. На его губе – ссадина. Красная. Быстро набухает.