Измена. Мой муж и моя сестра

Глава 12

Ева

Я просыпаюсь слишком рано – в комнате царит полумрак, за окнами размытый, сероватый рассвет, а воздух тяжелый, насыщенный запахом влажных полотенец и приторного аромата мужского геля для душа, который напоминает мне о чем-то фальшивом и отталкивающем.

Я лежу на спине, не двигаясь, слушаю ровное дыхание рядом – Глеб спит спокойно, глубоко, как человек, у которого на душе нет ни малейшей тени беспокойства.

Я поворачиваю голову и долго смотрю на него, стараюсь удержать в себе ту бурю, которая теперь живет внутри. Его лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают. Глеб выглядит так, будто никогда не делал мне зла, будто ужас вчерашнего дня мне просто приснился.

Совсем недавно лицо Глеба ассоциировалась у меня с родным домом. Теперь – с пустым фасадом. Когда-то одно его прикосновение могло согреть меня в самый промозглый день. Теперь я чувствую только холод.

Я тихо выдыхаю, и кажется, вместе с воздухом из меня выходит все, что связывало меня с ним. Я медленно встаю с кровати, стараюсь не разбудить его, и почти на цыпочках ухожу на кухню.

Здесь, в полумраке, я на автомате ставлю воду на чай, насыпаю кофе в турку, достаю хлеб, яйца. Все делаю так, будто я еще живу прежней жизнью, будто мое сердце не превратилось за ночь в сгусток боли.

Руки двигаются привычно и точно, словно это не я управляю ими. Они стали чем-то отдельным, живущим без меня. Как актеры на сцене, разыгрывающие старую пьесу.

Я смотрю на пальцы, улавливаю их движения, и в этом отстраненном наблюдении понимаю: они больше не олицетворяют тепло или заботу, нет – они кажутся безжизненными ветками дерева, сломанными, сухими, ненужными.

Пока я жарю хлеб, на мгновение перед глазами встают воспоминания – как мы сидели на балконе с чашками кофе, укрытые пледом, строили планы на будущее, мечтали о доме за городом, о саде, о детях, о жизни, которая теперь кажется такой недосягаемой и чужой.

В груди нарастает боль. И она разрывает меня изнутри.

Я накрываю на стол, аккуратно, почти торжественно, как делала это все годы, будто бы пытаюсь сохранить видимость нормальности.

И в этот момент я слышу шаги. Глеб появляется в дверях кухни, в домашних трениках, растрепанный, зевающий, живой и довольный. Он подходит ко мне и целует в щеку, легко, беззаботно, будто бы между нами все так же просто и ясно, как раньше.

– Ммм, как пахнет... – бормочет он с улыбкой. – Ты самая лучшая жена на свете.

Я отвожу глаза. Не могу смотреть на него. Каждое его слово отзывается внутри меня тупой, ноющей болью, словно кто-то давит на старую незажившую рану.

– Сейчас умоюсь, – говорит он, почти шепотом, и направляется в ванную. Я слышу, как захлопывается дверь, как начинает течь вода. И тут на столе возле его чашки дрожит его телефон. Экран загорается. Сообщение от «Элина».

Я медленно протягиваю руку. Пальцы дрожат. Одно легкое касание – и я вижу:

«Вчера было прекрасно. Я не могу насытиться тобой. Люблю.»

Меня словно обухом бьют по голове. Слово «люблю» словно выжигает мне глаза.

Элина. Лена. Моя сестра. Мой кошмар.

Я роняю телефон на стол, отдергиваю руку, как от змеиной пасти.

Глеб все еще в ванной, шумит, бормочет что-то себе под нос. Он не слышит, не видит.
Он не знает, что я только что увидела.

Я стою и дрожу всем телом. Я не плачу. Я не кричу. Я просто чувствую, как мое сердце превращается в ледышку, а в груди разрастается пустота.

Глеб выходит из ванной, и я успеваю спрятать боль за вымученной улыбкой, за привычной маской спокойствия.

Он подходит, улыбается, садится за стол.

Я наливаю ему чай.

Глеб что-то говорит, а я киваю, хотя не понимаю ни единого слова.

Где-то глубоко внутри меня медленно зарождается что-то новое. И это не жалость к себе. Это огонь. Холодный.

Я смотрю на Глеба, на его довольное лицо и впервые чувствую странное, пугающее спокойствие.

«Хорошо…» – думаю я.

«Ты сам развязал эту войну. Но играть по твоим правилам я не собираюсь…»

Я ем и не чувствую вкуса. Глеб сосредоточенно двигает вилкой по тарелке и молчит. Мы оба делаем вид, что все нормально, что нет в этой комнате напряжения, густого и вязкого.

Вдруг мой телефон на столе начинает вибрировать. Я смотрю на экран – мама.

Секунду думаю, не сбросить ли. Но потом принимаю вызов.

– Алло, мам, привет.

– Ева! – радостно говорит мама. – Как там сережки?! Понравились Лене?! Она довольна?

Вилка застывает в руке. Глеб тоже замирает, внимательно смотрит на меня.

– Ну… – я осторожно мну салфетку в пальцах. – Если честно, мама, не очень понравились.

Глеб чуть слышно шипит:

– Ева, что ты делаешь?..

Но я не реагирую на него. Я впервые за долгое время не вру. Мне надоело глотать обиды.

– Как это не понравились?! – мама начинает нервно хихикать, она явно хочет свести разговор к шутке. – Я же помню, Лена сама такие хотела!

Я вздыхаю.

– Мама, это я хотела такие сережки. Не Лена. Она вообще сказала, что это «старомодно» и она «такое не носит».

Мама на том конце притихает, а потом слышу, как она шумно выдыхает в трубку.

– Ну почему ты мне не сказала, Ева? Я бы эти тогда вернула в магазин и купила Леночке что-то другое! – она явно делает меня виноватой. – Ну а теперь у Лены испорченное настроение! Как тебе не стыдно! Все через тебя...

У меня внутри что-то щелкает. Щелкает и ломается.

Я смотрю на Глеба. Его глаза уже настолько округлились, что я опасаюсь: не выскочат ли.

– Думаю, Лена переживет. Ей уже не пять лет, – спокойно говорю я.

Глеб шумно втягивает воздух сквозь зубы. А мама фыркает в трубку, что-то возмущенно бормочет себе под нос и отключается.

Я медленно кладу телефон на стол. Глеб все еще таращится на меня, как будто я только что голыми руками задушила кролика.

– Ева, что же ты делаешь? – возмущается он.