Измена. Молчи ради детей

Глава 2

Он подходит ко мне, как всегда. Будто ничего не случилось.

Целует меня в висок. Легко, словно даже по инерции. Как будто между нами все еще правдивая нежность.

И этим поцелуем старается стереть весь наш разговор. Сделать вид, что его не состоялось, что я не знаю. Что я буду молчать.

– Я вечером задержусь, – говорит он.

– Конечно.

Я смотрю на него, и что-то в этом моменте режет меня. Его запах – всё такой же. Тёплый, домашний, родной, но всё-таки чужой. Потому что я знаю, от кого он может пахнуть к вечеру. Маргаритой. Цветами. Чужой страстью.

Он целует дочек в макушки. Они обнимают его, смеются, кричат наперебой:

– Папа, принеси шоколад!

– Папа, не забудь сказку!

Он уходит. Дверь захлопывается.

И в этой тишине как будто минус кислород на весь дом. Воздух стает сухим, как в склепе.

Весь день я занимаюсь детьми и бытовыми делами.

Я мою посуду, потом пол. Складываю бельё, вытираю пыль, расставляю книжки по цвету. Я не могу просто сесть. Потому что если сяду – рухну. А если рухну – дочки увидят.

Лера рисует. Аля строит из кубиков дом. Я сижу рядом и улыбаюсь.

– Мам, ты грустная? – спрашивает Аля, не отрываясь от игры.

– Нет, зайка. Просто устала.

Молчи. Ради них. Ради этих глаз, которые ещё верят, что семья – это папа и мама на одной стороне. Что любовь – это что-то нерушимое. Что папа вечером вернётся. Не к другой. А домой.

Телефон вибрирует.

Я отключаю звук. Я не смотрю. Я не хочу знать. Потому что знаю слишком много.

Сердце бьётся тяжело, как камень в груди. Я вспоминаю, как он держал их на руках в роддоме. Как целовал мой лоб, говорил: «Ты – моё всё».

Теперь у него другое «всё»?

Я сжимаю кулаки. Не плачу. Я не могу. Я должна быть нормальной. Улыбаться. Варить суп. Расчёсывать косички. Отвечать:

– Конечно, папа вас любит.

Даже если он сегодня спит с другой.

Молчать ради детей, не открывать рот.

И только когда они засыпают, когда я сижу одна в темноте на кухне, я позволяю себе одно движение.

Я кладу руку на живот.

Не потому, что я беременна. А потому, что когда-то внутри меня жили наши дети, и он обещал, что будет рядом всегда.

И теперь я живу с этим.

И с молчанием.

Чтобы не думать я стараюсь занять руки, но это делает только хуже.

Я стираю его рубашку. Одну из тех, в которой он поцеловал меня утром. И ушёл.
Вода горячая, мыло пенится, руки двигаются сами. Как будто всё по–прежнему. Как будто я – всё ещё жена. Всё ещё женщина, у которой есть дом, муж, любовь.

Телефон вибрирует на подоконнике. Я смотрю на экран.

Номер неизвестен.

Я не беру сразу. Просто смотрю, как цифры мигают. И почему-то чувствую, что сейчас мир качнётся. И он качается.

Второй звонок – сразу.

Теперь я отвечаю.

– Алло?

– Это Вера? – твердый женский голос без рассыпчатых слов. Молодой.

– Да…

– Я Маргарита. Та, ради которой он собирался уйти.

В горле пересыхает. Я не говорю. Даже не дышу. Она продолжает:

– Он вам всё не расскажет. Потому что боится. Потому что думает, что вы всё стерпите. Но у меня… я… – она запинается. – У меня задержка. Почти две недели.

Я сажусь прямо на пол. На холодную плитку. Потому что иначе – упаду.

– Вы хотите сказать… – мой голос чужой.

– Я беременна. От него, возможно. И я не могу больше молчать.

Молчи ради детей.

Он просил меня. А теперь другая женщина говорит мне – не молчать. Сама рассказывает мне все, хотя он должен был обеспечить, чтобы я не знала. Может, тогда смогла бы молчать.

Он должен был убедиться, что любовница не станет звонить жене.

Я отключаюсь. Просто нажимаю «завершить». Пальцы дрожат.

Рубашка мокнет в раковине. Всё вокруг – как будто в тумане. Я слышу только пульс. Глухой, бешеный.

Я поднимаюсь. Медленно. Смотрю в зеркало.

Лицо серое. Глаза пустые. Только одна мысль пульсирует, как пожарная сирена:

У него может быть ребёнок. От другой.

У нас близняшки. У нас дом, обои, коробки с детскими рисунками. У нас – годы.

А у неё – возможно, неделя внутри.

И я не знаю, кого мне сейчас больше жаль – себя, её или его.

Нет. Знаю. Себя. И еще больше жаль наших доченек.

Мне жаль. Потому что, несмотря на всё, я всё ещё люблю его. И это – самое страшное.