Измена. Молчи ради детей

Глава 5

Я подаю ему чашку чая – не горячую, не с сахаром, как он любит. Просто тёплую воду с заваркой. Он берёт, даже не заметив.

Раньше я садилась рядом. Сейчас – напротив. Избегаю касаться его рукой, коленом, взглядом – никак.

Вот так начинаются следующие мои дни.

Я не глажу его рубашки заранее. Просто кладу их на край дивана, сложенные, но не проглаженные. Раньше я знала, какую он наденет в четверг. Теперь мне всё равно.

Все равно, какую рубашку он выберет, чтобы вечером красоваться перед Маргаритой.

Мне все еще не все равно, но я больше не спрашиваю, где он был. Потому что устала быть следователем в собственной жизни.

Он замечает мою отстраненность. Берёт утюг сам. Неловко. Молча.

Я смотрю, как он справляется, и не говорю ни слова. Не подсказываю. Не вмешиваюсь.

Удивительно, но день проходит легче, чем обычно. Может, я потихоньку отпускаю. Разочаровываюсь. Это и боль, и спасение.

Девочки замечают положительную перемену в моем настроении, потому что я больше не закрываюсь в комнате, когда уже не могу сдержать слезы.

Удивительно и то, что теперь он по вечерам дома. Возвращается сразу после работы.

Когда он рассказывает, как прошёл его день, я киваю. Смотрю сквозь него.

Он пытается шутить – я улыбаюсь, но без глаз.

Он приносит шоколад, как раньше, а я кладу его в шкаф. На будущее для детей.

Он подходит сзади, кладёт руки мне на плечи – я не вздрагиваю. Но не прижимаюсь. Не даю повода думать, что все как раньше.

– Ты посмотришь со мной фильм сегодня? – спрашивает он вечером, не глядя.

– Не хочу. Голова болит. – Я говорю это без колебаний. Без вины.

И не добавляю «в другой раз». Потому что не хочу «в другой раз». Потому что не знаю, будет ли он.

Я иду в спальню раньше.

Он включает телевизор в гостиной. Смех из динамиков не доходит до моей комнаты. И это приятно.

Вот так теперь все и происходит, я рада этому.

Я читаю по вечерам. Он – смотрит сериал. Мы сидим в одной комнате. Но в разных мирах.

Он зовёт:

– Вер…

Я поднимаю глаза.

– Да?

Но в этом «да» – больше не «скажи, я вся твоя».

А «что тебе нужно?»

Кажется, он все еще не замечает. Или делает вид, что не хочет знать – я молчу о его предательстве, но мы больше не вместе. Словно посреди дома выросла прозрачная стена. Я смотрю отсюда на него, а он больше не может до меня докричаться.

Всю неделю он не видит – я охладела. Через боль и агонию я заставила себя принять единственно верную позицию – в которой мои дети остаются счастливыми.

– Мам, а ты когда была маленькая, кем мечтала стать? – спрашивает Аля вечером, пока я заплетаю ей косу.

Вопрос простой, детский, но заставляет меня задуматься и вспомнить.

– Художницей, – отвечаю.

И вдруг вспоминаю. Краски. Запах гуаши. Тетрадки с рисунками. Как я прятала их под кровать, когда папа кричал, что это «не профессия». Как мама тайком приносила мне новые кисточки.

Я всё это закопала в себе. Забыла.

– А почему не стала? – интересуется Лера.

– Потом появились вы, – говорю с улыбкой. И сразу хочу забрать это назад. Потому что звучит так, будто вы – преграда, а они на самом деле мой свет.

Но я не объясняю. Просто целую их в лбы.

– Вы самое важное в моей жизни.

И шепчу себе:

А я? Я тоже важна?

Ночью я открываю старую коробку. В кладовке, под одеждой.

Там – папки. Рисунки. Письма себе. Мечты, которые я писала в 17. Краски засохли, но запах остался.

Я сажусь на кухне. Открываю чистый лист. Рисую.

Пальцы дрожат, штрихи не ровные, но я не плачу, а сижу вдохновленная.

Я дышу. И вдруг впервые за много недель чувствую, что мое «я» все еще при мне.