Измена. Молчи ради детей

Глава 7

И вдруг становится очень тихо. Как будто кто-то выключил звук в моей голове. Нет мыслей. Нет даже боли – только пустота. Я лежу на кровати, и время теряет форму. Сколько минут прошло? Час?

Сквозь приглушённые шаги за дверью и шорохи кухни доносится её имя. Маргарита. Прекрасное, гладкое, без углов. Я шепчу его, как яд, который не глотается.

Я не чувствую обиды. Только опустошение. Будто всё, что было мной, вылилось на тот холст – и там осталось. А во мне – только эхо.

Вскоре наступает ночь, за окнами становится темно и теперь, на вечер, я ощущаю себя еще хуже.

Я сижу у окна, босиком, в халате. Внизу – улица, фонари, редкие машины. Моя рука лежит на свернутом рисунке. Как будто я держу не бумагу, а себя – ту, что воскресла в гуаши и слезах. И я знаю: назад дороги нет.

Телефон пиликает. Сообщение от Антона.

«Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, нам нужно было поговорить. Я запутался. Прости».

Сейчас уже поздно, и в другое время он был бы рядом со мной, а не строчил смски, избегая прямого разговора.

Я понимаю: он не дома, и, скорее всего, находится у Маргариты. Точных доказательств у меня нет, но каждый символ в его сообщении словно кричит о том, что он рядом с ней, а не со мной.

И внутри всё сжимается от этой догадки, которая рвётся за грань сомнений, делая даже одно слово от него невыносимо холодным.

Я не отвечаю. Закрываю глаза. Медленно вдыхаю и выдыхаю.

Я не готова прощать. И, возможно, не должна.

Утро медленно проступает за стеклом, окрашивая небо в блеклые оттенки розового и серого. Я так и не уснула. Чувствую себя пустой оболочкой, но в этой пустоте есть странная, почти осязаемая ясность. Как будто сердце понимает: прежняя жизнь закончилась.

Сквозь полуприкрытые веки замечаю, как крадётся рассвет. На столике рядом с окном лежит мой телефон. В нём – пропущенные вызовы и сообщения, которые я не читаю. Первая мысль: я не отвечу.

Я не могу говорить с ним прямо сейчас. Вторая мысль: зачем мне думать об этом? Всё равно все слова будут потрачены в пустоту.

Если бы он хотел объясниться, то остался бы дома на ночь, а не ушел к ней.

Поднимаюсь с кровати, скомканный плед падает на пол. Иду на кухню босиком. Пол холодный, но я не чувствую этого. Открываю шкафчик, достаю чашку, не выбираю чай или кофе – просто заливаю горячую воду, как будто хочу согреться изнутри.

Всё вокруг такое знакомое: та же посуда, тот же запах вчерашней еды, детские рисунки на холодильнике. Но теперь всё кажется чужим, словно я смотрю на чью-то жизнь со стороны.

Мой взгляд цепляется за коробку с крупами: на картонном торце неумелый детский рисунок сердечка. Лера когда-то приклеила. Меня накрывает воспоминание: мы с ней лепили смешных человечков из цветного теста, а потом она, смеясь, обняла меня и сказала: «Мама, я люблю тебя сильнее, чем рисунки». Тогда я почувствовала себя самой счастливой на свете.

Теперь я сижу за столом, обхватив кружку руками, как спасательный круг. Чего я жду? Что всё вернётся обратно, как было? Или что я наконец решусь на что-то, что изменит мою жизнь?

Телефон снова пиликает. На экране вспыхивает имя Антона. Я зажмуриваюсь, сжимаю чашку сильнее и позволяю ей обжечь губы. Горячая вода проскальзывает внутрь, обжигает горло – почти как напоминание: я жива, я чувствую.

Тишина в квартире давит, и вдруг внутри что-то сдвигается. Я вспоминаю, как легко мне дышалось, когда я взяла кисть и дала волю краскам. Вспоминаю, с каким облегчением смахивала слёзы на тот холст, позволяя себе быть настоящей.

Я смотрю на дверь спальни, за которой мирно спят девочки. Они – смысл моей жизни. Но сейчас я вдруг остро осознаю: мне нужен и свой собственный смысл. Счастливая мать – это та, что не распалась внутри. И этот путь к себе я должна пройти, даже если он будет длинным и страшным.

Я ставлю чашку на стол. Поднимаюсь. Открываю шкаф, выдвигаю ящик. Достаю из него лист бумаги и начинаю писать список: короткие строчки, почти бессвязные, но в них план. Мой план спасения.

Закончу рисунок. Именно тот, в процессе которого начала выплескивать душу.

Схожу в студию ещё раз.

Поговорю с Антоном – не о прощении, а о том, что будет дальше.

Придумаю, как жить дальше в этой боли.

Я перечитываю эти пункты. Всего четыре, но все они очень важны для меня.

Скрестив руки на груди, я осматриваю кухню, словно вижу её в новом свете. На холодильнике улыбчивые рожицы дочерей. На столе моя чашка. Я больше не чувствую себя загнанной – чувствую, что в груди начинает медленно, но верно пробуждаться хрупкая решимость.

Откуда-то из глубины поднимается тихий голос, совсем неуверенный, но настойчивый:

«Ты сможешь. Позволь себе быть настоящей».

Тогда я решаюсь. Мне не должно быть стыдно, если решу все выяснить, ведь Антон мой муж.

Зачем он ушел к ней, если теперь звонит мне всю ночь? Сделал выбор и теперь метается.

Он не пишет, где находится, а я слишком хорошо догадываюсь. Сжимаю телефон крепче и решаю позвонить – просто, чтобы услышать его голос и окончательно расставить всё по местам.