Измена. Надоевшая жена

Глава 3. Скажи мне правду

Реветь я не пошла. Но глаза за всю ночь так и не сомкнула.

Лежала рядом с ровно дышащим мужем и смотрела в потолок, а перед глазами крутилась карусель: кольцо, халаты на балконе, их силуэты на простыне.

В какой-то момент я повернула голову и стала смотреть на спину Глеба. Широкая спина, каждый сантиметр которой я знаю наизусть. Четырнадцать лет я засыпала рядом с ним. Сколько раз за последний год он приходил из её постели — и ложился вот так, спиной ко мне, в нашу?

Меня начало так резко подташнивать, что мне пришлось быстро сесть на край кровати.

Три часа ночи.

Я сижу на краю кровати и составляю план действий. Как я буду молча улыбаться и собирать документы. Нанесу свой ответный удар, когда всё будет готово. Так поступают умные женщины. Так поступила бы Дашка, моя подруга-юрист, акула в брючном костюме, — она всегда говорит, что семейные войны выигрывают холодной головой.

План был хороший. Взрослый. Дашка бы гордилась.

Только вот к шести утра, когда за окном ещё темень, а Глеб уже шуршит в гардеробной, выбирая рубашку для своей «Казани», я понимаю простую вещь: я не доживу до конца этого плана. Меня разорвёт раньше.

Есть женщины, которые умеют месяцами носить в себе такое. Я ими восхищаюсь, но я, видимо, не из них.

Выхожу на кухню. Ставлю кофе. Руки двигаются сами.

За окном фонарь высвечивает пустую детскую площадку. Где-то там, через два часа, по этой площадке пойдёт в школу мой сын, у которого пока ещё есть семья.

Прости, Стёпка. Мама попробовала терпеть. У мамы не получилось.

— О, ты чего подскочила? — муж появляется в дверях, свежий, гладкий, пахнущий своим новым парфюмом. — Спала бы. Я по-тихому.

— Не спится, — я ставлю перед ним чашку. — Волнуюсь. Как ты там будешь. В Казани.

— Нормально буду, — он делает глоток и утыкается в телефон.

Телефон в его руке коротко жужжит. Раз. Другой. Шесть двадцать утра. Кто пишет человеку в шесть двадцать утра?

Я знаю кто. Та, что не спит перед его прилётом. Считает часы, как я когда-то.

Глеб, не глядя, переворачивает телефон экраном вниз. Жест отработанный до автоматизма — рука сама знает, что прятать. Сколько месяцев я смотрела на этот жест и ничего не видела?

— Два дня — и дома, — говорит он.

— Доширак не забудь, — говорю я.

— Чего?

— Ну, доширак. Ты же в командировках дошираком питаешься. В номере. Рестораны — помойка, — я улыбаюсь и слышу собственный голос будто со стороны: тонкий, звенящий. — Может, тебе с собой положить? У нас с говядиной остался.

Глеб медленно поднимает глаза от телефона. Что-то в моём тоне ему не нравится. Правильно, дорогой. Прислушайся.

— Мариш, ты чего с утра пораньше?

— Ничего, — пожимаю плечами и киваю на чемодан, сиротливо стоящий у двери. — Кстати, чемодан сегодня сам собрал. Надо же. Четырнадцать лет не мог запомнить, где лежат твои носки, а тут — сам. Растёшь, Глеб. Самостоятельный стал. Это она тебя научила или жизнь заставила?

— Кто — она? — Глеб вовремя отводит взгляд, но я все равно замечаю, как в момент изменилось его лицо.

Как проступили на шее жилы и как дрогнули уголки губ.

— Казань, — говорю я ласково. — Кто же ещё. Кстати, Альфие привет передай. Хотя нет, не передашь. Альфия с Ринатом в Дубае до конца месяца. Стройка стоит. Странно, да? К кому же ты тогда летишь, Глеб?

Тишина на кухне становится все напряженнее.

— Что за бред, — он аккуратно ставит чашку на стол. — У меня там ещё второй объект, я тебе сто раз…

— Не было ста раз, — перебиваю я. — Был один заказчик. Ринат. Четыре года подряд был один Ринат, я не глухая. Но ладно, допустим. А в октябре, двенадцатого числа, у тебя какой объект был? Ресторанный дворик? С устрицами?

— Марина…

— А в сентябре? На «форуме застройщиков»? — меня уже несёт, и я не хочу останавливаться. — Балкон с видом на море — это чей объект, Глеб? Два халатика беленьких — это смета или допработы?

Он встаёт. Лицо каменеет, взгляд становится тяжёлым, начальственным, от которого у него на работе прорабы заикаются.

— Так. Стоп. Я не понимаю, что ты себе напридумывала, но у меня самолёт через три часа, и я не собираюсь…

— Напридумывала? — я смеюсь, и смех у меня какой-то чужой, пугающий. — Я?! Напридумывала?!

— Тише! Стёпку разбудишь.

И вот это «тише» меня добивает окончательно. Он спит с другой бог знает сколько времени, а тише должна быть я.

— Скажи мне правду, — я подхожу к нему вплотную и смотрю снизу вверх, прямо в тёмные глаза. — Глеб. Скажи. Мне. Правду. Я знаю. Я всё видела.

— Что ты видела? — цедит он. — Что?!

Я достаю из кармана халата телефон. Его подарок и его же приговор.

Экран уже разблокирован, я готовилась к этому моменту всю ночь. Фото из ресторана. Её пальцы на его руке. Кольцо крупным планом.

Я поднимаю телефон и свечу экраном ему прямо в лицо.

— Вот что я видела. Листать дальше? Там ещё Сочи есть. И ещё много чего. Ты же сам мне всё это принёс на блюдечке и подарил на нашу годовщину, Глеб.

Глеб смотрит на экран.

Одну секунду. Две. Три.

И я вижу крупным планом, как с лица моего мужа сползает возмущение вместе с лживой уверенностью. Всё. Больше не получится притвориться невинным оленем — мол, что ты себе напридумывала, Мариш.

Остаётся лишь голое, застигнутое врасплох лицо человека, которого поймали с поличным и отвертеться уже невозможно.

Глава 4.Куда я тебя дену, Марина?

— Сядь, — глухо говорит он.

— Я постою.

— Марина, сядь. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня сильно напрягает, ведь, Глеб никогда не говорит «пожалуйста». Глеб распоряжается.

Я не сажусь. Я стою, прижимая телефон к груди, как щит, и смотрю, как мой муж тяжело опускается на стул, ставит локти на стол и трёт лицо ладонями.

А потом поднимает голову и говорит — ровно, устало, без единой попытки вывернуться:

— Да. У меня есть женщина.