Измена. Нас теперь трое

Глава 19

— Я впервые вижу этого мужчину!

— Впервые, так впервые… — отмахивается мама.

Обида от непонимания душит. Почему из всех возможных вариантов именно любовник? Он что не может быть сотрудником госпиталя?

Замираю на мгновение, глядя на маму. Ее лицо слегка припухшее, но уже видно, что черты стали более чёткими, подтянутыми. Кожа вновь обрела упругость и теперь выглядит гладкой, почти сияющей. Она сделала подтяжку лица? Или что-то еще?

Пристально разглядываю ее, но она натягивает одеяло почти до горла.

В дверь стучат и в палату входят приветливые медсестры. Они порхают над мамой, устанавливают систему, ощупывают ее перебинтованный живот. Значит, еще и подтяжка кожи живота…

И ведь ни слова она не сказала. Мне…

Еще и персонал клиники ведет себя так, словно я пустое место.

— Вера Сергеевна, вам не душно? Не устали от визитеров? Может быть, хотите поспать?

— Нет, милые мои, всё в порядке.

С ними она приветлива, а когда она смотрит на меня в её глазах — холодная отстранённость, которая появилась после смерти папы.

— Мама, я так волновалась… Ты не брала трубку, даже не сказала, что ложишься в госпиталь. Почему? — я стараюсь держаться и не показывать виду, что меня задевает такое отношение, но голос предательски дрожит.

— Это не те вещи, которые стоит обсуждать, — она говорит ровно, без эмоций.

Внутри всё сжимается.

Мама всегда была сдержанной, но после смерти папы она словно закрылась в себе полностью. Раньше между нами хотя бы были редкие моменты тепла.

Теперь, кажется, даже они исчезли…

— А какие вещи стоит обсуждать?

— Что я должна была тебе сказать? Например, Алина, твоя престарелая мать сделала себе липосакцию и подтяжку? Хочешь позлорадствовать, приезжай посмотреть?! — мама даже приподнимается на локтях. — Спасибо, что не притащила с собой Булата и подружек!

Это как удар под дых.

Агрессия родного человека и ее же ложь…

Уничижительный тон, которым она всё это произносит…

Из меня будто все силы ушли. Ноги просто перестают выполнять свою функцию, и я оседаю на стул. Сумка с вещами вонзается в ягодицы, но не это доставляет дискомфорт…

— Ладно, дочь, извини. Я на переволновалась… — мама поджимает губы, добавляя немного теплоты в голос. — Не ожидала, что ты вот так заявишься… Но и тебе стоило бы уже понять: если человек не отвечает, значит, не хочет разговаривать. Всё-таки уже за тридцать…

Я взрываюсь. Кажется, это было последней каплей…

— А то, что родные люди могут волноваться и не понимать, какого черта на них не поднимают трубки, тебе, мама, не стоило бы понять?! Ведь уже не тридцать! И даже не пятьдесят!

Возможно, я сейчас перегибаю, тыкая в нее возрастом.

Упоминание имения Булата окончательно выбило меня из колеи, как и ее ложь. Муженек-то точно знал куда она легла, и зачем!

Адреналин придает сил, и я поднимаюсь на ноги. В палате слишком тяжелая энергия, хочется избавиться от нее…

— Алина, это очень грубо. Пожалуй, нам стоит перенести разговор. Ты надолго прилетела? Булат, я так понимаю, не с тобой…

— Стоит перенести разговор? — ощущаю себя попугаем, но не могу остановиться. Каждое слово больно ранит. Буквально! — Мама, я знаю, что ты участвуешь работе фонда. Почему ты не сказала мне об этом? — я делаю шаг вперёд, пытаясь поймать её взгляд.

Она слегка приподнимает бровь, как будто удивлена, что я вообще об этом узнала. Бросает быстрый взгляд на свой телефон.

Неужели Гараев не успел дозвониться? Или по каким-то причинам не стал?

— Зачем? Ты занята своей жизнью, своими проблемами. У тебя есть Булат, свои дела. Мне не хотелось тебя обременять, — она говорит это так, будто это самое естественное объяснение в мире.

Я чувствую, как внутри поднимается волна обиды.

— Обременять? Мама, я твоя дочь! Ты думаешь, я не хочу знать, что происходит в твоей жизни? Ты даже не сказала, что ложишься на операцию! А если бы что-то пошло не так?

— Всё прошло хорошо. Не стоит драматизировать.

— Прекрасно! Просто прекрасно! — ноги сами несут меня ближе к ее кровати. Хватаю с тумбочки мобильный телефон — выключен. Очень опрометчиво, мама. — Не хочешь позвонить Булату? Он, наверное, уже раз двести тебя набрал, не меньше!

Обида и ярость меня душит, весь кислород забирают.

Мама отводит взгляд в сторону, её лицо остаётся непроницаемым.

За что? Почему?!

Что я сделала не так?

— Ты общаешься с моим мужем, но не со мной… Почему, мам?

Тягостное молчание…

Из соседней палаты звучит приглушенный женский смех…

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Еще немного и просто остановится, не выдержит…

Не понимаю, как мама может быть такой холодной. Раньше она была другой — заботливой, внимательной, всегда готовой поддержать. А теперь…

Теперь она словно стала чужой.

Раз и выключили человека. Заменили подделкой…

— Мама, я не понимаю тебя. Ты так изменилась после папиной смерти… — я произношу это тихо, почти шёпотом, но мои слова висят в воздухе, как обвинение.

Мама на мгновение замирает, её глаза сужаются. Слезы меня душат, и я перестаю видеть ее лицо, только слышу голос.

Он звучит резко, но в нём слышится что-то ещё — боль, которую она тщательно скрывает.

— Не говори о том, чего не понимаешь!

— Так я хочу понять, мама! Но ты не даёшь мне шанса. Ты отстраняешься, закрываешься… Я чувствую, что теряю тебя.

Мама смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то, что я не могу распознать. Но через мгновение это исчезает, и её лицо снова становится холодным.

— Ты не теряешь меня, Алина. Просто некоторые вещи… не для обсуждения.

Я чувствую себя запертой в кирпичной коробке. Стучусь во все стены, но их не пробить...

Хочу кричать, трясти маму, заставить её говорить, но знаю, что это бесполезно.

— Мам, я просто хочу быть рядом с тобой. Почему ты не позволяешь мне этого? — мой голос звучит почти как мольба.