Измена. Нас теперь трое

Глава 22

— Всё впереди?! — мне кажется, что я визжу так, что от моего крика дрожат стекла и хрустальные люстры. — Что ты такое говоришь?

Мама стряхивает с платья невидимые пылинки.

— Я не это хотела сказать. Ты прекрасно знаешь, что в последнее время я живу в Лондоне и разговариваю на английском языке. Поэтому могу путать некоторые русские слова. Я хотела сказать по-другому, мне жаль, что твой муж нашёл себе любовницу. Но…

Вскидываю глаза на неё.

«Но»? Очередное «но». Из той же серии, что и «позже»?

При этом на лице мамы нет ни тени раскаяния.

Ни морщин…

Ни раскаяния…

Ни сострадания…

Ни хоть. Каплю любви к дочери.

Про женскую солидарность я вообще молчу. Учитывая, с какими сложностями маме удалось. Зачать, выносить и родить меня.

— Я говорю правду, суровую, но правду. Ты ведь понимаешь. Что он не тот мужчина, который будет довольствоваться яркой красивой оболочкой рядом с собой. Да, на первые годы это подходит, но потом, потом ему хочется чего-то большего, особенно когда на деловых встречах партнёры разговаривают и хвастаются своими детьми, а он…

— Что он? — морально готовлюсь, что дальше будет сказано, что-то такое, от чего мне будет тяжело оправиться.

— А Булат просто стоит, и все вокруг понимают, что его жена… Его жена врач, которая помогает сотням женщин родить, сама ни на что не способна.

— Ты, ты… Как ты такое можешь говорить?

Каждое слово мамы словно выстрел патронами с поражающими элементами.

Меня разносит…

Просто рвёт на куски.

Инстинктивно я хватаюсь за живот, закрывая его ладонями.

Мама думает, что я хватаюсь за него, потому что не могу родить, потому что не могу забеременеть... Думает, что это из-за ее слов.

А я…

Я просто умираю в этот момент от боли и обиды за себя и за своего малыша. Хочу его защитить, чтобы не слышал этих ужасных, мерзких слов.

Пусть они меня отравляют, но его…

Его я не позволю!

Это часть меня! Часть моей души!

То светлое, что осталось в этой семье…

— Алина, сядь на диван.

Сквозь пелену слёз я вижу, как мама делает шаг в мою сторону и протягивает руку.

— Ну же, давай. Истерика тебе не к лицу. Будет опухлость. Господи, — она передёргивает плечами. — Я так понимаю, ужин в ресторане отменяется? С таким лицом показываться на публике? Все подумают, что это ты себе сделала пластическую операцию. И явно неудачную.

Моя громкая ухмылка отскакивает от стен.

Рот Веры Сергеевны искажается буковой «О».

Удивлена, госпожа Максимова?

Почему-то пока, в данную секунду, не получается назвать ее мамой. Матерью…

Слишком эта женщина неродная мне.

Кровные узы не навсегда? Выходит так?

Обида во мне сильнее. Не за себя, а за моего ребенка.

За моего ребенка!

Игнорируя ее руку, встаю.

Просто потому, что так нужно.

Просто потому, что сидеть на ступеньках может быть холодно, а мой малыш не достоин того, чтобы мама сидела на жёстком.

Опираюсь на перила и поднимаюсь на ноги. Удивительно, но я даже не шатаюсь. Пол под ногами ощущается твердым, только ужасно хочется закрыть глаза.

Иду вперед. Мама продолжает что-то говорить мне в спину, но я ничего не слышу.

Наверное, не хочу слышать. От того и яркое ощущение, как при погружении на большую глубину — давит в висках и ничего не слышно. Даже звуков. Я, как будто оглохла. Лишилась одного органа чувств, чтобы сохранить резервы организма.

Двигаюсь на автопилоте, потому что знаю интерьер этой квартиры наизусть. Ведь в этом доме прошли самые счастливые моменты моего детства и юношества.

Мы с Булатом были здесь много раз...

А сейчас этот дом… он словно рушится. Трещит и рассыпается.

Падают картины, бьется хрусталь, сгнивает диван… стены и полы чернеют…

Плохое место. Не родное для нас больше!

Если я вовремя не уйду отсюда, то так и останусь здесь. Под разрушенными осколками.

А нам с малышом нужна любовь и свежий воздух. Причем, срочно.

Вздрагиваю, когда из клатча мамы раздается короткий сигнал.

Она достает телефон:

— Ну вот, водитель подъехал. Ты едешь или нет? Алина?

— Веселись. Одна.

— Господи, ну что ты так драматизируешь? — восклицает мать, а дальше происходит просто удивительная вещь. Она садится на диван рядом со мной и на мгновение касается предплечья: — Да у него будет ребёнок. И что с того? В конце концов фонд нужно кому-то передать. Булат тоже не вечен. А так будут его гены. Уже хорошо... Конечно, я надеялась на другое — что моя дочь сможет продолжить династию Максимовых.

— Я же Гараева. Твоя идея была взять фамилию любимого мужа. — Моя улыбка похожа на оскал.

— Не стоит ёрничать, дочь. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Разумеется, понимаю.

Просто молчу…

Молчу и слушаю, потому что мне просто нечего сказать. Потому что каждое её слово — оно словно яд.

Яд, уничтожающий всё живое в радиусе сотни метров.

Почему близкие люди считают, что если они будут постоянно бить, то по одной щеке, то по другой…

То вонзать в сердце нож, вытаскивать его и снова вонзать в то же самое место, прокручивая. Выбирая лезвие всё толще, больше, острее, — то любящие их люди будут терпеть это беспрекословно?

Разве это не странно?

Если поставить их на место тех, кем они так легко пренебрегают, неужели они будут вести себя так же?

Сомневаюсь…

Почему-то я отчаянно пытаюсь найти в лице мамы нашу схожесть, хоть какие-то черты. В детстве мне казалось, что мы — одна копия. А сейчас почему-то так не кажется.

— Мам, а это не ты нашла любовницу для любимого зятя?