Измена. Нас теперь трое

Глава 23

— Что?! Ты переходишь границы, — возмущению матери нет предела.

— Я… я перехожу границы?

— Алина, пойми, я устала… правда устала. Ты тоже выглядишь уставшей. У нас заказан столик. Можем мы хотя бы на один вечер сделать вид, что мы — любящие мать и дочь?

Меня будто осколком это режет.

Что значит «сделать вид»?

Что значит «будто бы мы»?

— Сделать вид? — я тяну руку к ней, но потом резко одергиваю. Безусловный рефлекс так быстро не искоренить. — Я вообще-то ни на секунду не переставала тебя любить, а ты что, всё это время только делала вид?

Мама закатывает глаза.

— Что ты снова придираешься к словам? Не на этом надо делать акцент. Не на этом, Алина! Акцент на том, что у меня нет в планах продолжать этот разговор.

— А у меня есть!

— Боже… в таком случае оставляю тебя здесь в гордом одиночестве, — она делает вид, что собирается встать. — Либо предлагаю второй вариант — поехать со мной. Ты же летела сюда, несколькими пересадками. Так соскучилась! Вот она, я зову тебя провести время вместе.

Отгородившись от лишних эмоций, я осматриваю эту женщину — холодную, неприступную, чужую.

Такие, значит, правила игры?

Что ж… Принимается!

— А ты знаешь, ты права, — слёзы высыхают. В моей груди вновь замораживается осколок, и он распространяется по всему сердцу. Холодно улыбаюсь: — Поехали. Только мне нужно чуть больше времени, чтобы привести себя в порядок. А то, знаешь, негоже тебе с такой дочерью появляться на людях.

Мама прищуривается. Будто бы пытается пробраться в мои мысли, но там ей, нынешней, теперь ровно с этой секунды, места нет.

Так хочется поиграть в «дочки-матери»?

Выгулять меня, как какого-то диковинного зверька?

Что ж, давай.

Я не уеду из Лондона просто так. Сначала выясню, кто заплатил за все твои операции. И что за счета лежат в комоде в коридоре...

Потом буду разбираться со всем остальным.

Почему-то все наивно считали, что за своей беспрекословной любовью я не вижу ничего. Однако, если ударить по одной щеке, я не буду подставлять другую. За столько лет мама должна была меня изучить. Точнее, эта женщина, которая называется моей мамой.

Мама удивлённо моргает, смотрит на меня так, словно впервые видит:

— Серьёзно? Ну… хорошо, я тебя жду. Только не долго!

Мы обе вздрагиваем от неожиданной вибрации ее телефона.

Она смотрит на свою сумку, а я смотрю на неё.

— Не ответишь?

— Да, сейчас отвечу, — через паузу бурчит мать и достаёт телефон.

На экране телефона горят короткие пять букв — «Булат».

Ухмыляюсь, не сдержавшись.

Всё так очевидно и вероятно…

— Тоже не ответишь любимому зятю? — не получается мне сдержать свою язвительность.

— Тоже? — брови мамы взмывают вверх. — Вы что, с ним не разговариваете? Дай-ка угадаю — ты его заблокировала.

— Не угадала, мам. Я просто не отвечаю на его звонки. А ты? Решила присоединиться к дочери?

Вибрация прекращается.

— Нет, я, в отличие от тебя, не сбежала из детского сада и отвечу. Только и ты мне сначала ответь на один вопрос, дочка.

Хочется опять ухмыльнуться. В ситуации, когда она вот-вот будет поймана за руку, мама вспомнила, что я её дочь?

Как-то слишком поздновато, нет?

Но услышать ее вопрос мне интересно.

— Спрашивай.

— Ты Булату говорила, что знаешь про его любовницу?

— Нет, не говорила. — После моих слов на ее лице появляется облегчение. — А что?

— И не говори. Не надо. Давай с тобой это потом обсудим. Нужно быть умнее и мудрее. В конце концов, он же не собирается уходить из семьи. Я думаю, если бы собирался, ушёл бы, как только узнал про беременность этой своей любовницы, — говорит мама.

Прищуриваюсь, глядя ей в глаза.

Это что? Такая двойная игра?

Чего она от меня хочет?

— Ты хочешь сказать, что ты ничего не знаешь про его любовницу?

— Господи, Алина, — мама как-то устало трёт переносицу, потом вспоминает, что нельзя касаться лица, и резко одёргивает руку. — Я же уже сказала, что имела в виду совершенно другое слово. Ты меня теперь этой ошибкой будешь вечность попрекать? Не порть мне настроение.

Она отворачивается от меня, вновь становясь холодной и отстроенной.

Черт, а ведь это забавно…

Никогда раньше не замечала в своей матери таких скрытых актерских талантов.

Булат звонит второй раз.

— Алина, время!

Мама жестами показывает мне, чтобы я ушла наверх, и, дождавшись, пока я встану, принимает звонок.

— Алло…

Мне ничего не остаётся, кроме как действительно подняться по лестнице — «переодеваться».

Только не зря же я говорила, что прожила в этом доме много лет.

Остановившись на последней ступеньке, там, где меня не видно, я вжимаюсь лопатками в стену.

Внизу происходит явно интересный разговор. Как можно такое пропустить?

— Алина, у меня… — мама говорит с паузами, отвечая на вопросы Гараева. — Я не знаю, возможно, и заблокировала. Послушай, ко мне в кои-то веке приехала дочь.

«В кои-то веке?»

Интересно, то есть в глазах Булата и с её позиции я та, что вообще не интересуется матерью? Очень интересно!

Хорошо, что я не ушла, послушавшись мамочку.

А дальше всё интереснее и интереснее…

— Булат, я не знаю, что у вас случилось. Я только после операции. Сейчас с Алиной мы планируем выход в свет. Если ты так переживаешь за свою жену, то приезжай и забирай. Я её здесь силком не держу. Более того, я до сих пор негодую, почему вы не прилетели вместе? Она сказала, что ты знал про мою операцию, но ей ничего не сказал, и я даже не хочу слушать твои оправдания. Давай, в ваших отношениях вы будете разбираться сами. Без перетягивания меня на свою сторону.

Гараев что-то ей отвечает и, кажется, даже признаётся, что я куда-то дела его паспорт.

На что мама ухмыляется. Как в старые добрые времена…

— Сынок, я, правда, устала. Твои отчёты смогу посмотреть только на следующей неделе. После операции нельзя напрягать зрение, чтобы мышцы не напрягались. Поэтому все бумаги только через неделю. Но учти, дозированно, а не сразу всю кипу, — раздаётся звонок во входную дверь. Так водитель сообщает, что подъехал. — Всё, дорогой мой, мне правда некогда. Можешь успокоиться. С твоей женой всё в порядке. Не обещаю, конечно, что буду следить за ней. Мне самой нужен уход, но как минимум, если потребуется, смогу приютить у себя.