Измена. Нас теперь трое

Глава 31

Смотрю вслед уезжающему такси. Неимоверных трудов стоило уговорить Глеба не идти вместе со мной в дом мамы.

Честно говоря, крепкое плечо мне бы сейчас не помешало…

Но вместо едва знакомого мужчины — это должен был быть Булат… Только вот мой муж сейчас подставляет свое крепкое плечо крысе Кристине…

Наверное, ещё и гладит её живот… слушает, как толкается их малышка…

Делаю несколько глубоких вдохов.

Хватит думать о нём! И о ней!

Обо мне что-то никто не думает…

Звоню в дверь.

Тишина…

Машина матери стоит на парковке.

Черт! Неужели Глеб оказался гораздо умнее меня и догадывался, что внутрь дома меня никто не пустит?

Алина, ты и впрямь наивная идиотка.

Ладно, последняя попытка. Тяну руку к кнопке звонка, но дверь резко открывается.

Помощница матери по хозяйству смотрит на меня во все глаза, затем выходит из ступора и отходит в сторону, пропуская внутрь.

Хочется спросить, где мама, но я молчу. Сейчас быстро соберу оставшиеся вещи и поеду…

Ни к чему эти долгие и не задушевные беседы.

Единственное, что я не хочу оставлять в этом доме — книги отца и его блокнот с заметками. Заберу себе, даже, если весь мир будет против.

Но их оказывается много — я с трудом заталкиваю всё в ручную кладь.

Дверь в кабинет отца резко распахивается. Слышится стук каблуков.

Вздрагиваю от неожиданности, словно меня застукали за воровством.

— Алина, а что ты делаешь? — Взгляд мамы мечется от меня к дорожной сумке и обратно.

— Не переживай, больше пользоваться твоим гостеприимством я не собираюсь. И так засиделась — пора и честь знать. Заберу оставшиеся вещи и поеду.

Мама недовольно поджимает губы, но быстро берёт себя в руки. На её лице появляется волнение, разумеется, неискреннее (я уже научилась отличать).

— Алина, дочь, вообще-то я волновалась...

— Да, я заметила, мамуль.

— Где ты была? — она нервно теребит кулон.

— На улице. — Прищуриваюсь, пытаясь уловить очередную фальшь в этой мнимой заботе.

Она та-а-ак «волновалась», что ни разу не позвонила? Трижды «ха»!

— Что ты делала в моей страховой компании? — спрашивает мать, резко меняя тему разговора.

Впрочем, едва ли происходящее можно так назвать — потому что я молчу.

Вот и закончилось «беспокойство»! Настоящая причина её «волнения» всплыла моментально — госпожа Максимова переживает, что я могла нарыть компромат.

Интересно, кто ей доложил?

Я ведь пообещала Джонатану, что от меня никто ничего не узнает... Но могу ли я ему верить? Хороший вопрос.

В любом случае — не рискну, не узнаю. В последнее время мне постоянно приходиться идти ва-банк. Буквально по лезвию ножа — каждый шаг может смертельно поранить...

Уголки губ непроизвольно ползут вверх. Скрещиваю руки на груди:

— А чего ты переживаешь, мам? Твои бодигарды горой стоят за защиту персональных данных. Тебе же наверняка уже доложили, что мне ничего там не рассказали? Можешь начинать злорадствовать, — застегиваю сумку. — Прямо сейчас и начинай.

— Господи, Алина! Почему ты вечно переворачиваешь мои слова?!

«Может быть, потому что ты постоянно врёшь?» — думаю про себя, но вслух, естественно, не говорю.

Интересно, что здесь произошло за время моего отсутствия?

Я же не дура — вижу, что мама пытается быть милой и открытой. Через себя переступает. Её, конечно, срывает в привычную модель поведения, но она старается. Как актриса, которая ознакомилась со сценарием за полчаса до начала съемок: говорит невпопад, фальшивит с эмоциями…

Какое счастье, что у меня самолет и больше нет причин оставаться в первых рядах, давясь попкорном. Можно спокойно «взять и уйти с плохого фильма».

— Поднимусь к себе, — я обхожу маму и направляюсь к лестнице.

— Дочь, подожди. Давай всё-таки поговорим?

Удивительно!

За последние пять минут меня уже дважды назвали дочерью! Видимо сильно нужно поговорить.

— О чём?

— Ну… — какой содержательный разговор.

— О том, что мой муж мне изменяет? — ухмыляюсь, подсказывая.

Я жду, что она начнет отнекиваться и наконец скажет, что ей нужно. Однако она садится на диван, выпрямляется, проверяя на гладкость кожу своих рук.

— И об этом в том числе. Я считаю, тебе не нужно говорить Булату, что ты всё знаешь. Представь, как ты унизишь себя... И его...

Смотрю на маму. Нет, даже не так — я таращусь на неё во все глаза. Удивительно, как в тишине не раздаётся мультяшный звук моей падающей челюсти.

— Его? Я его унижу?!

— Нет, — отрезает она сухо. — Унизишь ты себя. Его ты просто поставишь в неловкое положение, но ему всё равно. Он уже это сделал, понимаешь? А ты... ты выставишь себя дурой.

— Ну спасибо, мама! — кричу так, что горничная на кухне разбивает что-то из стекла.

Как же хорошо, что я не рассказала ей про СВОЕГО ребёнка.

Чутьё!

Чутьё, Алина, чутьё — оно никогда тебя не подводило.

И именно поэтому я сейчас успокоюсь. Ради своего малыша. Возьму себя в руки и просто уйду отсюда.

Сколько можно стучать в закрытые двери? Только собственные руки испортишь. Да и розовые очки… я устала вытаскивать из затянувшихся ран новые осколки.

Хватит.

— Алина, давай без драм. Присядь-ка, — смотрю на руку в дорогих кольцах, которая изящно похлопывает по бархатной обивке дивана.

Помню, как мы с папой на нем сидели, могли часами болтать об операциях и не только. А потом приходила мама — ругалась, что мы голодные и приносила поднос с чаем и пирожными…

Куда всё это подевалось? Чувствую, как предательски щиплет в носу.

Не хочу показать свою слабость. Больше не хочу…

Берусь за ручки сумки, оценивая степень тяжести. Не пушинка, конечно, но и не сильно тяжело — донесу.

— Что ж… Выходные закончились, тебя я повидала — безумно «рада» нашему общению. Но меня в клинике ждут пациенты, их кто-то должен оперировать.