Измена. Нас теперь трое

Глава 41

— Ошибки?! — почти кричу. — Этой «ошибке» рожать, понимаешь? Рожа-а-ать ребёнка, которого мы с тобой хотели, Булат! А ты мне говоришь о любви, о честности, о верности? Понять? Простить тебя? Как?! Как Гараев?

— Тише, — он оборачивается на дверь, а потом и вовсе встает и закрывает ее.

Ухмыляюсь, делая глубокий вдох.

Скрещиваю руки на груди, потому что желание прикрыть ими живот просто нестерпимое.

Я хочу спрятать своего малыша от этой грязи.

Если Булат умеет читать по глазам, то в моих он увидит только лишь один вопрос:

«Что, боишься растерять репутацию добропорядочного семьянина?»

Недостаточно просто закрыть дверь. Грязь найдет щель и просочится…

Лавина эмоций накрывает с головой. Я не справляюсь:

— Ты за моей спиной прокручиваешь какие-то непонятные дела. Моя мать меня ненавидит, а тебя она обожает. Как?! — громко смеюсь.

Уже и воздуха не хватает, а я никак не могу остановиться.

— Алина, если ты сейчас не успокоишься, я вызову врача, и тебе вколят успокоительное.

Одно слово и моего веселья, как не бывало. Зато ярость затмевает все другие эмоции.

Шиплю:

— Только попробуй! Если ты вызовешь врача, то вылетишь отсюда. Думаешь, Мира позволит тебе творить здесь всё, что вздумается? Нет, Булат. У тебя больше нет такого права.

На мгновение я жалею, что Людмила переселилась. Не потому, что боюсь мужа.

Разговаривать с ним тяжело… даже ее болтовня и бесконечный поток родственников лучше, чем вот это всё…

Тяжело с Булатом. Он меня не слышит, а я — его.

Вечерняя капельница — спасение. Но и тут мои надежды рушатся: Гараев остается в палате, наблюдая, как мне ставят систему.

Молоденькая медсестра побоялась ему сказать, что мне пора отдыхать, а он должен выйти на полчаса.

Но я не выдержу с ним так долго.

Не разговаривать он пришёл, а мучать…

— Булат, ты просил выслушать? Так вот, не собираюсь я тебя больше слушать. Пошёл вон отсюда!

Муж скалится, резко наклоняется ко мне. Я испуганно вжимаюсь в подушку — далеко не убежишь, мешают провода капельницы.

— Нет, любимая жёнушка, — Булат хватает моё запястье и сжимает. — Ты меня выслушаешь. Выслушаешь и извинишься.

— Ты что, охренел? Я перед тобой извиняться буду? Отпусти, мне больно!

Моя рука свободна. А вот подбородок — в плену его пальцев. Карие глаза испепеляют.

Маска любящего и переживающего мужа слетает:

— Ты извинишься, потому что я, в отличие от твоей мамашки, делаю для тебя всё, дорогая моя жена. Ты же всё нарыла, в том числе и брачный контракт. Видела там условие, любимая жёнушка?

— Какое условие? — проглатываю ком в горле. — Дядя Игорь сказал, что это стандартный договор, ты внес пункт о детях и разводе, если их не будет.

— «Игорь сказал», — передразнивает Булат. — Какая наивная девочка. Твой дядя Игорь внёс и другие изменения: если в течение пяти лет ты не родишь мне ребёнка, фонд переходит к твоей матери. А знаешь, кто на этом настоял? Кто внёс изменения в завещание и в брачный договор? Твоя мать.

— Что ты несёшь? — выдавливаю с остатками кислорода.

Пульс скачет.

Датчики сходят с ума, непрерывно пища.

В палату вбегает медсестра:

— Так выйдите отсюда. Выйдите! — налетает она на Булата, склоняясь надо мной. — Что с вами, Алина? Давайте успокоительное.

Глубоко дышу.

Чувствую, как живот каменеет.

Нет, только не это... Малыш, прости свою глупую маму. Я сейчас успокоюсь!

Поднимаю руку:

— Нет, пожалуйста, я успокоюсь. Всё в порядке.

Булат стоит в дверях и никуда не собирается уходить — явно не всё сказал. не убил окончательно.

Взвешиваю все риски.

— Хотя... знаете, давайте укол.

Я понимаю, что без укола я просто не выдержу разговор с ним.

Он уже растоптал меня — он, мама, и, оказывается еще и, дядя Игорь... Друг отца обнимал, говорил, что любит, а сам — очередной нож в спину.

— Алина Андреевна, если вдруг что-то не так, я вам сюда положу кнопку, — вы прям нажмите, — говорит медсестра, бросая укоризненные взгляды на Гараева.

Я надеюсь, что он внял этому молчаливому предупреждению — уж слишком оно красноречиво.

Кажется, помогло…

Гараев кивает медсестре и возвращается на место, не пытаясь меня трогать. Хотя бы за это спасибо.

Мы оба молчим, пока не остаемся вдвоем.

— Продолжай.

— Алин, любимая, я не ссориться пришёл. Я хочу объяснить, почему так вышло. Понимаешь? Я знаю, как тебе дорог фонд отца. Я люблю тебя и не могу допустить, чтобы ты всё потеряла. В контракте сказано: должен родиться наследник. Так вышло, что Кристина забеременела. Да, это моя ошибка. Я виноват, но этого не изменить.

— Не изменить… — соглашаюсь.

— В любом случае у нас не получается, ты не можешь забеременеть, — он придвигается ближе: — Кристина — модель.

— Я знаю, кто твоя Кристина. Это я её оперировала.

Булат на мгновение теряет самообладание. На лице появляется растерянность, но он быстро берет себя в руки.

— Что ж, спасибо… Так вот, Кристина слишком молода. Карьеристка. Да, она влюблена в меня и всё такое, но ребёнок ей не нужен. Во всяком случае, она не понимает, что такое иметь маленького ребёнка на руках. Поэтому, как только она родит, я уверен, она отдаст его нам. Мы запишем его на тебя и всё.

— Гараев, ты рехнулся? Что значит «запишем на меня»?!

— То и значило! Но своим приездом в Лондон, ты испортила мне все карты. Вера увидела, что ты не беременна. А так мы могли сказать, что ты родила — вот он, ребёнок, просто скрывали беременность... от сглаза там, не знаю. Придумали бы.

Как же хорошо, что мне вкололи успокоительное.

Потому что слова Булата выглядят каким-то страшным сном… ужасным бредом.

Мой муж сидит напротив и выглядит нормальным, но несёт такой бред!

И это, не говоря о моральной стороне вопроса.

— Булат, ты… Ты серьёзно? — понимаю, что почти кричу. — Ты серьёзно хотел забрать ребёнка у этой девочки? Как ты собирался мне это объяснить?