Измена. Не могу простить

Глава 6-1

– Смотри-ка, Машка, а у тебя сиськи появились! – гоготнул однажды отчим. И посмотрел на меня каким-то странным взглядом, словно впервые увидел.

К тому времени я вытянулась, обогнала Аню в росте, стала какой-то немного нескладной, с длинными ногами. Такой я себя видела. Такой и ощущала: голенастой худой дылдой с длинной шеей.

К тому времени я отрастила волосы до плеч, и они вились, лежали пышной шапкой. Мне очень нравилось. До этого мать стригла меня коротко.

«Практично», – заявляла она. Но всё обстояло гораздо проще: ей не приходилось возиться ни с косичками, ни с бантами. Короткая стрижка – и никаких забот.

Во мне проклюнулась девушка, но вряд ли я осознавала это, пока изменения в моей внешности не заметил Антон.

Тогда я ещё не насторожилась. Не придала значения его словам. Он и без того был грубоват, часто топорно язвил. Шутки ниже пояса – это про него. Туалетный юморок – тоже в его стиле.

К этому привыкаешь. На это перестаёшь обращать внимание. Не ждёшь ни подвоха, ни подножки, ни потаённого смысла. Он ведь такой и есть – истёртый, как башмак, слегка туповато-быдловатый. Чемпион, которого так и не оценили по заслугам.

К тому времени они с матерью потратили все деньги, что выручили за продажу нашей с ней квартиры. Перебивались заработками то там, то здесь, продолжали закладывать за воротник.

Собственно, ничего не изменилось. Всё то же болото. Безрадостное, без шевелений в лучшую сторону.

Но я не хотела так жить, потому что видела, как можно, и мечтала, что однажды добьюсь всего сама. Смогу. У меня получится вырваться из этой безнадеги, бедности, убогости.

Но в тринадцать хочется просто жить, потому что понимаешь: все мечты – это в будущем, а именно в тот момент хотелось выглядеть, одеваться получше, брать хоть чем-то, раз ничего другого у меня пока нет.

Я научилась шить. Я научилась воровать у матери с отчимом деньги, потому что всё равно бы пропили. А так у меня был шанс хоть немного держать себя в тонусе.

Я больше не могла пользоваться добротой Сотниковых. Стыд приклеился ко мне, как клеймо. В тринадцать я стала реже бывать у них. А если бывала, отказывалась садиться за стол. Говорила, что сыта. Врала, конечно.

Не могла я отказаться лишь от дружбы с Аней да хоть изредка видеть Андрея. В том году он оканчивал школу и как-то меньше обращал на нас внимание. Свои дела, заботы, друзья, более взрослые проблемы. Но уже в тринадцать я знала: люблю его.

Это как вспышка. Понимание того, что не давалось. Как открытие. Как решение сложной задачи или выведение формулы, которую никто и никогда не мог сделать, а у меня получилось.

Это первое томление. Ощущение чего-то горячего внизу живота, покалывание в пальцах и там, где немного выросло и привлекло внимание отчима.

Где-то в то же время я поняла, почему он смотрит на меня так. И стала избегать его – реже появляться дома. А так как в дом Сотниковых я запретила себе ходить часто, ошивалась на улице, где у меня появились другие друзья.

Это была разношёрстная дворовая компания. Мальчики и девочки. Плюс-минус такого же статуса, как и я.

Я научилась курить и ругаться. Петь под гитару и совершать мелкие хулиганства. Это было что-то такое… позволяющее испытывать эйфорию, сливать энергию, что била из ушей, в пустоту. Как в темень. Как в омут. Как в бездонную пропасть.

Из тихой забитой мыши я превратилась почти в хулиганку. Стала бойкая, острая на язык. Оторва – как звали шёпотом меня бабки на лавочке.

Единственное, на что я никогда не велась, – это спиртное.

Табу. Резкое отрицание. Страх стать однажды, как мать и отчим. Остаться навсегда в нищете, жить с таким же ничтожеством, как Антон.

Я хотела иного. А тогда просто пыталась жить, быть частью компании, иногда – её душой. Изредка. Я училась смелости, боролась с тихой забитой девочкой, которая никогда не умела постоять за себя. И у меня получалось. Правда, тогда я ещё не понимала, какой ценой.