Измена. Не могу простить

Глава 8-1

Он так и вёл меня домой – за руку. Кажется, я никогда не была так счастлива, как за этот очень короткий промежуток времени.

Во мне словно всё плавилось, мешалось, бурлило. Внутри всё обмирало. Не знаю, как я вообще переставляла ноги – всё тело будто не моё вовсе: размазанное, щекотное, мурашливое. В губах пульсировало, пальцы горели и покалывали.

Какой-то неизвестный сорт энергии, невероятной силы напряжение. Наверное, я ещё никогда не была к Андрею так близка физически. Так долго – точно.

Но перед подъездом я сама вырвала руку из его ладони.

– Ну, до свидания? – спрятала руки в карманы и сжала левую в кулак, чтобы сохранить тепло. Его тепло.

– Пока, Маш, – он зачем-то поправил мне волосы – дёрнул легонько за непослушный локон, что падал мне на глаза. – Помни всё, о чём мы говорили.

– Я помню, Сотников, помню, – получилось раздражённо, будто он мне смертельно надоел, и я мечтала только о том, как бы поскорее от него отделаться.

На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Может, поэтому стояла перед подъездом, никуда не убегая. У меня ноги, наверное, клеем прочным примазали к асфальту.

– Иди, я подожду, пока ты в квартиру зайдёшь.

Я рассмеялась.

– Ты бы ещё до дверей меня довёл.

– Да, как-то не подумал, – свёл он брови и сделал шаг ко мне.

Я пихнула его в грудь.

– Ты как из другой планеты, Сотников! Никто меня не тронет! Иди уже домой, а?

И с этими словами я всё же отлепила себя и заскочила в подъезд. Бежала по ступеням вверх. И только на своей лестничной площадке прислонилась к стене и закрыла глаза.

Сердце выскакивало из груди. Губы жгло.

Как всё же он счастлив, думая, что опасности подстерегают девочек в тёмных подъездах. Тут меня вряд ли кто тронул. Я никому не позволяла себя трогать. И все дворовые мальчишки знали об этом и даже уважали.

Я ничем от них не отличалась – дитя улицы. Кроме одного, наверное. Я никогда не была легкодоступной. Они это поняли и приняли.

– Машка наша прынца ждёт, – ржал тот же Валерка Игнатьев, но всем, кто не понимал и пытался подкатывать, он без предупреждения давал в морду.

Против Игнатьева выступать – себе дороже. Это тоже знали все.

– Ей тринадцать, идиот, – учил он словами, пока недогоняющий подтирал кровавые сопли. – Хочешь попасть в колонию?

У Игнатьева папа юрист. И, видимо, воспитание не прошло мимо, просто где-то сломалось, а по каким причинам – никто не знал да и не интересовался. У нас в компании так было принято: не рассказываешь – никто в душу и не лезет. Важнее этого принцип, что мы стая. Нападаем вместе, защищаемся вместе. А по сути – каждый со своей бедой.

Можно и поплакаться. Но я не любила. Предпочитала строить из себя крутую, раскованную, дерзкую, оставаясь внутри неуверенной, ранимой, впечатлительной. Но за кучей хлама никто этого видеть не мог. Да и не пытался.

Но, наверное, тогда мне хотелось хоть как-то самовыразиться, что-то кому-то доказать. Что именно – я понимала смутно. Знала лишь одно: я не хотела проводить время дома. Поменьше. Не попадаться никому на глаза.

После той памятной ночи я не стала появляться на улице реже. Курить бросила. Сразу и окончательно. В дом Сотниковых всё же приходила. Не так часто, как хотелось. Я боялась надоедать. Страшилась привыкать. Стыдилась себя и своей семьи ещё больше, чем раньше.