Измена. Он не твой

Глава 41 

На следующий день я стою на пороге дома Ярослава.

Сразу включаю запись на телефоне. Мне нужны доказательства.

Дверь открывается, и его мать смотрит на меня, как на надоедливое насекомое.

– Ты что тут делаешь? – голос холодный, резкий, глаза колючие, цепляют меня ненавистью.

– Я хочу поговорить. С глазу на глаз. Вы же любите такие разговоры, да? Чтобы никто не слышал.

Она прищуривается, раздумывает, потом делает шаг назад, пропуская меня внутрь. Дом пахнет лекарствами и валерьянкой. Я захожу в гостиную и медленно сажусь на край дивана.

– Ну, – начинает она, скрестив руки на груди, – что тебе еще от нас надо?

– Правду, – спокойно говорю, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна. – Это ведь вы, правда? Анна – это вы.

Ее глаза вспыхивают презрением, губы кривятся в насмешке.

– Какая Анна? Ты забыла уже как меня зовут?

– Вы та, что влезла в нашу семью и подкидывала мне фотографии, чтобы я думала, что Ярослав мне изменяет.

– Ты совсем больная? Крыша поехала? С какой стати мне это делать?

– С той самой, с которой вы говорите, что я должна исчезнуть из жизни вашего сына. Вы ненавидите меня с первого дня, и наконец решили добить.

Она фыркает, отмахивается, будто я говорю полную ерунду, но голос слегка дрожит от напряжения.

– Ты слишком много о себе думаешь. Я бы не стала марать руки ради тебя. И тем более заниматься такой ерундой.

– Правда? А я думаю по-другому.

– Ты что, совсем охамела? Думаешь, Ярослав тебе поверит больше, чем мне?

– Давайте проверим.

Она подходит ближе, ее дыхание учащается, и в глазах пылает чистая, неприкрытая ярость.

– Ты разрушила его жизнь. Ты испортила все, о чем он мечтал. Он мог стать другим человеком, мог добиться намного большего, если бы не ты!

– Я не держу его. Он взрослый человек и сам выбирает, с кем ему быть.

– Да он никогда не выбирал тебя! Ты вцепилась в него, как клещ. Залетела специально, да? Я знаю таких, как ты, – ее лицо краснеет, голос становится пронзительным и хриплым. – Ты украла у него мечты, ты украла его будущее! Да я бы собственными руками тебя придушила, если бы могла!

Она как будто живет в какой-то другой вселенной и мы говорим про разных сыновей.

– Он же вам рассказывал все, доверял. Поэтому вы это и использовали. Подкидывали мне фотографии, подписи провокационные, когда он ночевал не дома.

– Чтобы ты исчезла! Чтобы бросила его. Чтобы ты почувствовала хотя бы часть той боли, что чувствовала я каждый раз, когда мой сын шел к тебе, а не ко мне! – она прижимает ладонь к груди, словно там, под ребрами, у нее что-то рвется. – Ты его украла! Ты украла его любовь ко мне!

– Он всегда любил вас. Никто не отбирал у вас сына! А вы сейчас своими руками разрушаете его жизнь, не я, – я смотрю на нее и понимаю, что она абсолютно искренна. В своей ненависти, в своей ярости, в своем искаженном материнском чувстве она совершенно искренна.

Ее глаза становятся пустыми, вдруг в них мелькает паника, боль и ужас.

– Ты не понимаешь… Он мой единственный сын. Я не могу его отдать никому. Не хочу его делить ни с кем. Он мой сын!

– А я не забираю у вас роль матери. Я его жена. Извините, сексом, ему с кем заниматься? С матерью? Вы думаете, если мы разойдемся, то он будет всю жизнь рядом с вами?

Она хватается за грудь. Тяжело дышит. Лицо бледное, руки дрожат, она снова хватает воздух ртом и прижимает ладонь к сердцу.

– Убирайся! Уходи, слышишь? Я не хочу тебя видеть! И лучше из жизни моего сына тоже.

– Жаль, что вы не понимаете, что он один не будет счастлив.

– Да я лучше умру, чем буду его делить с кем-то.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Это бесполезно.

Она за моей спиной хрипит. Я уже не верю ни единому ее движению.

Но, когда слышу, как что-то падает за спиной, оборачиваюсь.

Она лежит на полу. Бледная. Смотрит на меня широко раскрытыми, стеклянными глазами. Губы ее шевелятся, но слов нет, только немой, задыхающийся крик.

– Хотите умереть? – оборачиваюсь к ней, – И не видеть нас? Или хотите жить? Видеть, как растет ваша внучка, как рождается еще один внук? Всем свою любовь отдавать или умереть от ее количества хотите?

Я ведь могу уйти. Она же этого и хочет. Умереть, чтобы никто не забирал у нее того, что у нее есть.

Только губами шевелит: “Помоги”.

Я могу. Ее жизнь от меня зависит и без нее, возможно, стало бы жить проще, но… я даже уверена, что мне это еще обернется.

Что я довела… что я хотела убить…

Я застываю, чувствуя, как внутри меня сражаются два желания. Одно – уйти, хлопнуть дверью, бросить ее здесь, позволить ей испытать хотя бы часть той боли, которую она причинила мне. Второе – броситься ей на помощь, потому что это правильно, это человечно, и я никогда не смогу простить себе, если уйду.

У меня дрожат руки. Я смотрю на нее и вижу перед собой не врага, а просто человека – беспомощного, испуганного, умирающего.

Она смотрит на меня, ее пальцы дрожат, губы снова беззвучно шепчут: "Прости…"

Сердце колотится в груди, словно пытается выбраться наружу. Я подбегаю к ней, нащупываю пульс – нитевидный, слабый.

– Черт, черт, держитесь… Я вызову скорую.

Достаю телефон, быстро набираю номер.

– Женщина, около шестидесяти, ей плохо с сердцем, кажется, приступ…

Пока говорю, уже пытаюсь что-то сделать, открываю окно, расстегиваю пуговицы на ее блузке, чтобы ей стало легче дышать.

Я смотрю на нее, как она слабо сжимает мою руку. Она не говорит ничего, просто смотрит – взгляд виноватый, мучительный, словно пытается мне что-то сказать, но уже не может.

Скорая приезжает быстро. Я слышу голоса врачей, шуршание медицинских пакетов. Ее уносят на носилках, а я стою в дверях дома, не в силах пошевелиться.

Телефон в моих руках все еще записывает тишину. И я понимаю, что там все осталось – ее признание, ее ненависть, ее боль. Все это теперь со мной.