Измена. Он не твой

Глава 44

Ярослав

Я сижу у мамы в палате уже второй час, молча разглядывая ее лицо, побледневшее и осунувшееся после инсульта. За окном медленно садится солнце, золотистые лучи мягко освещают стены больничной палаты, делают пространство теплее и спокойнее, чем оно есть на самом деле.

Тишина гнетет. В голове не прекращается хаос из мыслей, вопросов и сомнений. Слишком много всего произошло, слишком много сломалось, и теперь я не знаю, как снова найти ту точку опоры, с которой можно начать заново.

Мама медленно открывает глаза, замечает меня, и взгляд ее мгновенно становится виноватым и тяжелым.

– Яр, – тихо произносит она, пытаясь приподняться на подушке, – ты… давно здесь?

– Ты как, мам.

Она вздыхает, смотрит куда-то поверх меня, словно собирает слова из воздуха.

– Прости меня, мальчик мой.

– Потом об этом. Не волнуйся. Ты как себя чувствуешь?

– Ты простишь меня когда-нибудь? – шепчет она с горечью, а в глазах появляются слезы. – Я ведь… правда думала, что делаю для тебя лучше. А сделала только хуже. Все испортила…

Я чувствую, как внутри все сжимается от ее слов. Гнев, обида, боль – все переплетается в один узел, который невозможно распутать. Но это моя мама, и видеть ее такой слабой и беззащитной для меня почти невыносимо.

– Мам…

Она медленно поворачивает голову ко мне, и взгляд ее – это взгляд человека, впервые осознавшего, как далеко зашел.

– Я видела, как ты устаешь, как мучаешься, как стараешься ради нее, – начинает она тихо, не отрывая глаз от моих. – Ты сильный, Яр, но иногда ты слепой. Я думала, она не ценит тебя. Что она тебя использует. Что ты заслуживаешь большего, что никто не понимает и не ценит тебя…

– Мам, если бы не Даша, я бы и не достиг всего этого. Она мой маяк, ориентир. Она и Катя. Как ты вообще могла подумать, что они меня не ценят.

– Прости, сынок…

– Мам, давай потом. Тебе нельзя волноваться.

Мама замолкает, снова опускает глаза, губы ее дрожат, а руки беспомощно теребят край простыни.

– Я ей столько всего наговорила, что она ведь могла меня оставить там, на полу. Я могла умереть. Но она несмотря на все это осталась и вызвала скорую. Она спасла мне жизнь, Ярик.

Эти слова звучат для меня неожиданно больно и одновременно облегченно. Словно тяжелый камень, лежавший у меня в груди, вдруг сдвигается с места.

– Она хорошая, мам, – говорю тихо, и слова даются мне с трудом. – Самая лучшая. Я знаю, что мы оба с ней не были идеальными, что у нас были проблемы, но… я люблю ее. И Катю тоже. И тебя люблю. Вы все – это моя жизнь, мои три опоры. И когда одна из них ломается, я перестаю быть собой.

Мама медленно кивает, по ее щеке катится слеза, и я понимаю, что сейчас она не играет, не притворяется – она искренна, вероятно, впервые за долгое время.

– Прости меня, сынок. Я хотела уберечь тебя от боли, а причинила ее сама. Я думала, что поступаю правильно, а на самом деле разрушала твое счастье.

Я наклоняюсь к ней, беру ее руку – такую хрупкую, словно высушенную болезнью и переживаниями. Мама тихо всхлипывает, и мне хочется сказать что-то еще, но слова застревают в горле.

– Я хочу попросить прощения у Даши, – вдруг говорит она, глядя мне в глаза решительно и с надеждой. – Приведи ее ко мне, пожалуйста. Я хочу сказать ей все сама.

Я молчу, не отводя взгляда, чувствую, как в груди появляется надежда – тонкая, почти незаметная, но впервые за долгое время.

– Хорошо, мам.

– Хотя, – признается мама с горькой улыбкой, – я бы на ее месте, наверное, не пришла. И все равно надеюсь. Я должна хотя бы попытаться исправить то, что натворила.

Я медленно киваю, пытаясь совладать с собственными эмоциями. Встаю, мягко сжимая ее пальцы, тепло которых теперь кажется особенно хрупким и важным.

– Она придет, – говорю тихо, наклоняясь и целуя ее в лоб. – Ты только отдыхай и поправляйся. Пожалуйста.

Она сжимает мою руку в ответ, и на мгновение мне кажется, что мы снова, как в детстве, вместе и защищаем друг друга.

Когда я выхожу из палаты и оказываюсь в больничном коридоре, набираю номер Даши. Сердце глухо стучит в груди, и я снова боюсь – теперь уже за нас всех, за нашу семью, которую нужно снова собрать, заново выстроить из обломков.

– Даш, – тихо говорю я в трубку, едва она отвечает. – Я с мамой поговорил. Она пришла в себя. Хочет тебя видеть. Хочет попросить прощения.

На другом конце трубки пауза, и я почти слышу, как Даша думает, сомневается, собирает слова.

– Она правда так сказала?

– Да, Даш. Она сказала, что ты спасла ей жизнь, – произношу я, чувствуя, как голос мой становится увереннее. – И теперь хочет исправить то, что натворила. Если сможешь, приезжай, пожалуйста.

Даша молчит еще несколько мгновений, и сердце мое сжимается в ожидании ее ответа.

– Хорошо, – наконец отвечает она мягко и тихо. – Я приеду.

И от этих простых слов я вдруг ощущаю облегчение – словно снова моя жизнь обретает опору. Теперь я знаю, что несмотря ни на что, у нас еще есть шанс быть семьей. Пусть сложно, пусть больно, но вместе – точно справимся.

Даша

Палата светлая, воздух теплый, будто приоткрыто окно. На прикроватной тумбочке термос, сложенные газеты, очки в тонкой оправе. А рядом – она.

Я долго стою в дверях, не заходя.

Смотрю, как она, чуть приподнявшись на подушках, поправляет плед на коленях. Руки ее дрожат, лицо осунувшееся, но в глазах уже не злость. Только усталость. И что-то, похожее на смирение.

– Зайдешь? – спрашивает мама Ярослава тихо, не повышая голос.

Я киваю. Прохожу в палату, осторожно закрываю за собой дверь.

Молчим. Несколько долгих секунд.

– Спасибо, что пришла, – она нарушает тишину первой, – и… спасибо, что осталась тогда. Не бросила меня. Я ведь видела, как ты колебалась.

– Я колебалась, потому что до этого вы сказали, что лучше умрете, чем отдадите его.