Измена: Оставайся Голым На Балконе

Глава 1. Симфония разбитого фасада

Идеальный двадцатилетний брак - это в точности как заварной крем в дорогих эклерах.
Сладкий до легкой тошноты, абсолютно предсказуемый и надежно маскирующий зияющую, беспросветную пустоту внутри теста.

Я стояла на лестничной клетке нашего этажа, держа в руках перевязанную крафтовой лентой прямоугольную коробку из модной французской кондитерской. Внутри лежали четыре идеальных фисташковых эклера. Дань божеству домашнего комфорта. Мой муж Стас возвращался сегодня из сложной, как он выразился накануне по телефону, командировки по обмену опытом в сфере продаж систем вентиляции. Я же вернулась домой на два часа раньше обычного расписания. Мой ученик по сольфеджио слег с гнойной ангиной, и окно в графике показалось мне подарком судьбы.

Ноябрьский ветер за окном подъезда с остервенением швырял в стекло горсти ледяной крошки. Я поежилась внутри своего старого, растянутого бежевого кардигана. Я любила этот цвет. На нем не было видно капель от пролитого в учительской кофе, он не привлекал внимания, он идеально сливался с любым фоном. Я сама за последние годы незаметно стала женщиной-фоном. Надежной, немаркой обивкой для дорогого дивана, на которую моему лощеному мужу было так удобно опускаться после тяжелых трудовых будней.

Ключ мягко вошел в скважину. Замок нашей бронированной двери всегда работал с тихим, сытым щелчком - Стас лично смазывал механизм и вызывал мастера раз в полгода, потому что ненавидел посторонние звуки в своем выверенном мире.

Я шагнула в прихожую.
Здесь пахло дорогим диффузором с ароматом сандала, который муж привез из прошлой поездки, и еще чем-то. Легким, едва уловимым запахом чужого сладкого пара. Ванильный вейп. Синтетическая, дешевая кондитерская сладость, которая мгновенно резанула мои рецепторы, привыкшие исключительно к запаху старой бумаги, мастики для пола и канифоли в музыкальной школе.

Я поставила тяжелую сумку с нотными тетрадями на кожаный пуфик. Привычным движением стянула с ног свои практичные осенние ботинки на плоской подошве, осталась в плотных черных колготках и замерла.

На идеально чистой, глянцевой керамогранитной плитке стояли сапоги.
Это был памятник нашим дизайнерским компромиссам - пол, цвет которого Стас выбирал неделями, а я потом годами ползала по нему с тряпкой, вытирая малейшие разводы. И прямо на этом священном граните валялась чужая обувь.
Белые. Остроносые. На тонкой, издевательски непрактичной для ноября шпильке.
Молнии на них были расстегнуты лишь наполовину, словно кто-то стягивал их в нетерпеливой, горячечной спешке, сминая дешевый кожзам. На левом каблуке вызывающе засыхала капля серой уличной грязи.

Это был чужой размер. Крошечный, наверное, тридцать шестой. Чужой фасон. Чужая, наглая, не обремененная ипотекой юность, натоптавшая в моем стерильном бежевом склепе.

Мой взгляд скользнул дальше по коридору. Дверь в комнату нашего сына Сени была приоткрыта. Всего месяц назад мой девятнадцатилетний умный мальчик собрал чемоданы и уехал в другой город учиться на программиста. Его отъезд образовал в нашей огромной квартире вакуум. И, судя по белым сапожкам, природа, как и мой муж, не терпела пустоты. В этот вакуум немедленно засосало кого-то нового.

Акустику нашей дизайнерской квартиры разрезал звук.
Ритмичный. Глухой. Упорный.
Скрип из нашей со Стасом спальни.

Ошибиться было невозможно. Это стонал хваленый ортопедический матрас с тысячей независимых пружин. Тот самый матрас, на который я копила четыре месяца, беря дополнительные часы репетиторства и слушая фальшивые пассажи бездарных детей спонсоров нашей школы. Стас тогда постоянно жаловался на ноющие боли в пояснице. Трагично вздыхал, говорил, что стресс на работе убивает его позвоночник, и требовал ежевечернего массажа с дорогими мазями. Я купила этот матрас за астрономическую сумму, отказав себе в новом зимнем пальто, просто чтобы мужу было мягко спать.

Сейчас моя инвестиция в здоровье мужа отрабатывала каждую вложенную копейку с частотой примерно сто двадцать ударов в минуту. Музыкальный темп аллегро. Быстро, живо, с огоньком.

К ритмичному скрипу пружин добавился женский голос. Тонкий, лишенный всяких глубоких обертонов, похожий на фальшивое звучание дешевой пластиковой блок-флейты. Девушка стонала, сопровождая звуки короткими, бессмысленными охами, и тоненько называла моего сорокатрехлетнего респектабельного мужа "котиком".

Я не зажала рот дрожащей рукой. Из моих глаз не брызнули горькие слезы предательства. Мои колени не подогнулись от слабости. В дешевых мелодрамах женщины в такие моменты картинно сползают по стеночке, размазывают тушь по щекам и хватаются за сердце, бормотая "за что".

В моей реальности внутри грудной клетки просто с оглушительным треском лопнула толстая, перетянутая струна. Звук ее разрыва оглушил меня на долю секунды, а затем образовавшуюся зияющую пустоту залил абсолютный, кристально чистый лед.

Этот лед мгновенно заморозил мои внутренние органы. Заморозил ту Леру, которая годами покупала краску для волос по акции в супермаркете у дома. Заморозил удобную женщину, которая всегда уступала в спорах ради "сохранения мира в семье". Оставил только хирургически точный, пугающе холодный разум человека, внезапно осознавшего, что последние двадцать лет он оплачивал своими нервами чужую, абсолютно фальшивую симфонию.

Я не бросилась в спальню устраивать скандал. Я неслышно, в одних носках, скользнула на кухню.
Коробка с фисташковыми эклерами мягко легла на столешницу из дорогого искусственного камня. Какая нелепая, смешная композиция. Заварной крем для человека, который прямо в эти секунды увлеченно месит чужое молодое тесто.

Я расстегнула молнию своей объемной сумки-шоппера. Мои пальцы, привыкшие чувствовать каждую клавишу фортепиано не глядя, безошибочно нащупали на самом дне пенала нужный предмет. Толстый, несмываемый черный маркер. Я проверяла им музыкальные диктанты, безжалостно зачеркивая жирным крестом неверно услышанные ноты и выставляя двойки.