Измена: Оставайся со своей Дырявой Шлюпкой, Милый!

Глава 1. Запах кокоса и рыбьи потроха

Говорят, счастливый брак пахнет свежей выпечкой, ванилью и, возможно, дорогой кожей салона семейного автомобиля. Мой тринадцатый год замужества отчетливо пах нечищеной кефалью, которую муж клятвенно обещал выбросить еще во вторник.

Я тащила свой старый чемодан на колесиках по разбитому асфальту Синеморска. Одно сломанное колесо жалобно дребезжало на каждой луже, перекрикивая шум прибоя. Штормовое предупреждение сорвало выездную туристическую ярмарку в соседнем городе. Ураганный ветер, который местные ласково называли норд-остом, безжалостно срывал пластиковые вывески с закрытых сувенирных ларьков и швырял мне в лицо пригоршни ледяных капель вперемешку с соленым песком. Я везла обратно коробки с дешевыми китайскими ракушками и магнитиками, которые мой босс Анатолий Ловчев заставлял впаривать отдыхающим с наценкой в триста процентов.

Мои джинсы промокли до колен и противно липли к ногам. Кроссовки хлюпали при каждом шаге. Я мечтала только об одном: горячий душ, безразмерная домашняя футболка, кружка обжигающего чая с лимоном и мои любимые лавандовые простыни из египетского хлопка. Я купила их на распродаже полгода назад, долго копила тайком от мужа, и это была моя личная, маленькая роскошь в доме, где вечно не хватало денег то на ремонт протекающей крыши, то на новые снасти для Павла.

Электронный замок на калитке, который наш двенадцатилетний сын Вадимка собрал из запчастей в прошлом месяце, приветливо пискнул, считав мой брелок. Сама калитка при этом открылась с привычным, ржавым скрипом. Двор встретил меня неприветливой темнотой и порывами ветра, гнущими ветки старой вишни. Я поднялась на деревянное крыльцо и привычным движением вставила ключ в замок входной двери. Его нужно было чуть приподнять и с силой повернуть на себя. Павел обещал починить эту личинку года три назад, но, как и большинство его обещаний, оно покрылось пылью и благополучно забылось.

Дверь поддалась. Я шагнула в темную прихожую, с облегчением втягивая носом воздух родного дома, доставшегося мне от бабушки. Я ожидала почувствовать запах старого дерева, влажной штукатурки и, возможно, вчерашнего супа.

Но в нос ударило совершенно иным.

Синтетический, агрессивно-сладкий аромат кокоса. Он был таким густым и приторным, что казался осязаемым, липким, как сахарный сироп. Так пахнут дешевые лосьоны для тела с блестками, автомобильные елочки "Тропический рай" и молодые девчонки, которые искренне верят, что могут притянуть богатство силой мысли и картой желаний.

Я нахмурилась. Стянула мокрые кроссовки, стараясь не шуметь. Мой взгляд упал на пол возле обувной полки. Рядом со стоптанными, покрытыми засохшей грязью рабочими ботинками Павла стояли чужие кроссовки. Белоснежные, на массивной платформе, абсолютно чистые, без единого пятнышка весенней слякоти. Их обладательница явно приехала сюда на такси, прямо к воротам.

А затем я услышала звук.

Сквозь гул бьющего в окна дождя, сквозь завывание ветра в печной трубе, из нашей спальни доносился ритмичный скрип. Это надрывались пружины того самого матраса, за который мы с Павлом еще не до конца выплатили рассрочку.

К скрипу примешивался женский смех. Тонкий, высокий, переходящий в театральные, наигранные стоны. Так стонут актрисы в очень плохом кино для взрослых. И глухое, довольное пыхтение моего мужа, которое я обычно слышала только тогда, когда он доедал вторую порцию жареной картошки.

Я всегда думала, что в такие моменты женщины падают в обморок, начинают бить посуду, истерично кричать или задыхаться от слез, сползая по стеночке. В женских романах пишут, что мир рушится, земля уходит из-под ног, а сердце разрывается на кровоточащие куски.

Но в свои сорок лет, стоя в мокрых носках в темной прихожей, я почувствовала лишь странную, кристальную ясность. Никаких слез. Мой мозг, смертельно уставший от многолетнего таскания на себе быта, вечных кредитов и обслуживания чужого эго, просто зафиксировал сухой факт: чужая женщина прямо сейчас пачкает своим автозагаром мои идеальные, выстраданные лавандовые простыни.

Я не стала врываться в спальню с криками "Как ты мог?!". Я не стала устраивать сцену с заламыванием рук.

Я молча развернулась, прошла мимо закрытой двери, из-за которой доносились звуки чужого праздника жизни, и направилась прямиком на заднюю веранду. Там гулял сквозняк, было холодно и сыро. И там, ровно на том же самом месте, где я его оставила перед отъездом, стояло большое синее пластиковое ведро.

Мой личный кубок разочарования.

В понедельник Павел ходил на рыбалку. Он принес полведра кефали, почистил ровно три штуки, устал, торжественно заявил, что он добытчик, а не кухарка, и бросил остальное киснуть в воде, обещая убрать "сразу после футбола".

Я подошла к ведру. В нос шибанул тошнотворный, резкий запах гнили, тины и застоявшейся крови. Вода внутри стала мутной, почти черной, покрытой плотной слизью. На поверхности плавала серебристая чешуя и белесые ошметки рыбьих потрохов.

Павел называл это "органическим удобрением", когда я просила его наконец-то это выкинуть.

- Что ж, - прошептала я в пустоту веранды, глядя на мутную жижу. - Пришло время удобрять.

Я ухватилась за тонкую металлическую дужку. Ведро оказалось тяжелым. Холодный пластик врезался в пальцы, но я почти не почувствовала боли. Я подняла его, развернулась и пошла обратно в дом. Шаг за шагом. Половицы скрипели под моим весом, но за бурными стонами из спальни этого никто не замечал.

Я подошла к двери нашей комнаты. Остановилась на секунду. Вздохнула, наполняя легкие воздухом, и с силой ударила ногой по хлипкому деревянному полотну.

Дверь распахнулась настежь с громким стуком ручки о стену.

Сцена внутри спальни была достойна кисти сюрреалиста. Мой муж, сверкая бледной, рыхлой спиной, нависал над девицей. Девица была молодой, гладкой, с идеальным свежим педикюром и наращенными ресницами, которые напоминали два мохнатых паука.

Услышав грохот, они замерли. Повернули головы ко мне. Глаза Павла округлились до состояния суповых тарелок. Рот девицы приоткрылся буквой "О".