Измена. Отец бывшего

Пролог

Пакеты в руках были тяжёлым, но приятным напоминанием о том, что я совсем скоро выйду замуж и стану женой Антона. Ткань сумок врезалась в пальцы, но эта боль была почти сладкой – я несла домой кружевное бельё для медового месяца и пару туфель, которые он так хвалил в магазине. Лифт новенькой, пахнущей ещё полиролью, элитной новостройки тихо дзинькнул и распахнул свои зеркальные двери, выпуская меня на семнадцатом этаже. Отражение мелькнуло – румяная, с растрёпанными от ветра волосами, с глупой улыбкой счастья на губах.

Белоснежная отделка длинного коридора встретила меня стерильным светом и гулкой тишиной. Мои шаги по мягкому, пылесосному ковру были почти неслышны. Я медленно прошла до угловой квартиры – нашей квартиры, с этим самым панорамным видом на вечерний город, залитый янтарными огнями. Сердце ёкнуло от предвкушения: скоро он придёт, мы зажжём свечи, я покажу ему покупки... Приложила указательный палец к холодному хромированному сканеру на дверной ручке. Характерный тихий щелчок разрезал тишину. Замок распознал меня.

С трудом сгрузив свою цветную поклажу на стеклянный столик в прихожей, я потянулась, снимая напряжение с плеч. И вот тогда, опуская руку, я увидела. На паркетном полу, рядом с аккуратно поставленными моими балетками, лежали туфли. Высокие, лаковые, алые, на шпильке, с острым мысом. Совершенно чужие. И не просто чужие – вызывающе сексуальные, броские. Как нож в живот.

Странно… Антон же утром так настойчиво твердил, сквозь поцелуй уходя: «Задержимся сегодня, солнышко, важный проект горит. Не торопись домой, погуляй по магазинам, отдохни». Его голос звучал в голове, такой заботливый, такой… лживый. Желудок неприятно скрутило, стало холодно внутри, будто проглотила лёд. Воздух в прихожей вдруг показался спёртым, пахнущим чужим парфюмом – тяжёлым, цветочным, не моим.

Я сделала шаг вглубь квартиры. Тишина. Но не пустая. Напряжённая, густая, звенящая каким-то чужим присутствием. Затем ещё шаг. Мимо гостиной, где на диване валялась его вчерашняя рубашка… Мои ноги стали ватными. Дверь в спальню была прикрыта не до конца. Щель. И оттуда… доносились звуки. Приглушённые стоны, хриплое, знакомое до боли дыхание Антона, и смех. Женский смех. Глупый, задорный.

Я толкнула дверь. Открыла. Не быстро. Как в самом дурном, самом банальном, самом унизительном замедленном кино. Картинка складывалась по кусочкам, ударяя по сознанию с ледяной жестокостью.

Наша кровать. Наше льняное покрывало, скомканное на полу. Антон. Мой жених. Полулёжа, спина прислонена к подголовнику, лицо запрокинуто. И на нём… Полуголая девица. Стройная, с каштановыми волосами, спадающими на спину. В чёрном кружевном бра, которое я узнала – это было из той коллекции, что мы вместе смотрели онлайн, но я не купила, сочтя слишком откровенным. Она сидела на нём верхом, скача, её бёдра двигались в мерном, отвратительном ритме. Её спина, тонкая, с родинкой у лопатки, была обращена ко мне. Антон, его руки сжимали её бока… Его глаза, мутные от наслаждения, метнулись к двери. И встретились с моими.

Всё внутри оборвалось. Не ненависть, не ярость, не желание убить. Даже не слёзы. Просто обвал. Гулкое, всепоглощающее, леденящее душу разочарование. В нём. В этом дешёвом спектакле. В себе самой. Как же я могла быть такой слепой? Таковой дурой? Сколько раз я отмахивалась от смутных подозрений, оправдывала его холодность усталостью? Всё это пронеслось в голове за долю секунды, оставив после себя лишь пустоту и горький привкус глупости.

— Сука! — вырвалось у меня. Голос звучал чужим, хриплым, лишённым всякой интонации, кроме ледяного презрения. — Какая же ты тварь!

Антон дёрнулся, как ужаленный, попытался резко подскочить, скинуть с себя незваную наездницу. Но шестьдесят кило возбуждённой плоти на его бёдрах сделали его движения неуклюжими, жалкими. Он завяз, как муха в паутине, только что не замычал от неловкости и страха. Девчонка вскрикнула, отпрянула, хватаясь за простыню, её глаза – большие, наглые – округлились от испуга.

Я не стала ждать продолжения этого цирка. Развернулась на каблуке – о, эти новые туфли оказались так кстати для стремительного побега. Выскочила в коридор. Ключи от его машины (моя была в сервисе) валялись в блюдечке на той самой стеклянной консоли. Я вцепилась в них, холод металла впился в ладонь. Не оглядываясь, не думая, на автомате – хлопнула дверью со всей силы. Звук был оглушительным, финальным, как выстрел. Лифт, к счастью, стоял. Я влетела внутрь, тыкая кнопку «1». Стальные двери послушно начали сходиться, отражая моё бледное, искажённое не гневом, а каким-то недоумением лицо.

Как раз в тот момент, когда щель между дверями стала тоньше пальца, в дверном проёме квартиры возник он. Антон. Замотанный внизу в светлую простыню, как в тогу, верх тела голый. Лицо перекошено. Он что-то кричал, махал рукой, но звук не пробивался сквозь толщу стали и мою оглушённость. Двери лифта схлопнулись с мягким шипящим звуком, отрезая его. Отрезая всё.

Кабина плавно поехала вниз. Я прислонилась к зеркальной стенке. В горле стоял ком. В глазах – ни слезинки. Только отражение в зеркале: женщина с пустым взглядом, сжимающая в кулаке ключи, на которых болтался смешной брелок в виде сердца – его подарок на прошлый День Влюблённых.

Это был пиздец, — пронеслось в голове, тупо и бесцветно. Совершенный, абсолютный, оглушающий своей пошлой предсказуемостью пиздец. И самое ужасное – я чувствовала лишь ледяное, всепоглощающее разочарование. В нём. В этом мире. И больше всего – в себе.