Измена. Отпусти меня

29

Стас

– Поздравляю с рождением дочери! Желаю крепкого здоровья, успехов и счастья… – сотрудница ЗАГСа буквально лучилась дружелюбием, стремясь угодить мне любой ценой.

Её улыбка была столь широкой, что я невольно усмехнулся.

Она прекрасно понимала истинную причину щедрого гонорара, выплаченного за срочное оформление свидетельства о рождении моей малышки. Деньги, словно волшебная палочка, творили чудеса, особенно в таких учреждениях, где бюрократические препоны обычно возводились в ранг искусства.

Во всей этой суматохе, поглощённые вихрем событий, никто из нас так и не подумал оформить документы для нашей девочки вовремя. Если быть откровенным, в глубине души я даже испытывал некое облегчение, своеобразную радость.

Эта задержка, словно ниспосланное провидением, дала мне шанс.

Я до одури боялся, что если Эля, движимая гордостью и обидой, решит всё оформлять сама, то непременно вычеркнет меня из графы «отец». Она у меня женщина суровая, способная поступить назло, чтобы ранить меня так же глубоко, как я когда-то ранил её. И я бы даже не удивился такому повороту событий.

Когда же речь зашла об имени малышки, я, впервые в жизни, не стал спорить, отбросив привычку к конфронтации. Раньше у нас на эту тему разворачивались целые баталии: я выдвигал свои варианты, она свои, и мы яростно доказывали друг другу, чья правота неоспорима.

Но сейчас я с радостью уступил, предоставив ей полную свободу выбора. Эля назвала дочь Верой, именно так, как хотела, претворяя в жизнь давнюю мечту. А я... я только теперь понял, как прекрасен, как многогранен её выбор.

Сидя в машине, я с затаённым восторгом, почти трепетом, разглядывал свидетельство о рождении, украшенное надписью «Потапова Вера Станиславовна».

Впервые это имя показалось мне не просто красивым сочетанием звуков, но и глубоко символичным. Вера. Вера в лучшее, в новую жизнь, в нас, в будущее нашей семьи.

И чем же оно меня раньше не устраивало? Придурок.

По дороге в больницу я решил сделать небольшой крюк, отклонившись от привычного маршрута. Заехал в кофейню нашего поселка — ту самую, которую Эля так любила, где каждый уголок дышал её присутствием. Здесь и правда готовили потрясающий кофе, один лишь запах которого, обволакивающий, тёплый, уже поднимал настроение, унося прочь ворох повседневных забот. Взяв два стаканчика — один для Эли, второй для себя, — я глубоко, до головокружения, вдохнул аромат свежесмолотых зёрен, пытаясь удержать в себе момент предвкушения. Но вместо ожидаемой радости накатила всепоглощающая тоска. Без неё всё это казалось пустым, лишённым красок. Кофе, поездки, сам дом — всё теряло смысл, обращалось в ничто без моей Эли.

Какая же блеклая, до тошноты однообразная жизнь без неё… Я должен вернуть её любой ценой, преодолев все преграды, воздвигнутые между нами. Если я не сделаю этого, то потеряю не только семью, но и сам смысл своего существования, обратившись в бесцельно блуждающую тень.

С этими мыслями, тяжелыми, как свинец, но исполненными решимости, я направился к своим девочкам. Даже не заехал в наш обновлённый дом, хотя ремонт в нём завершился уже несколько дней назад, превратив его в идеальное пристанище.

Я там так и не остался. Пока проверял работу бригады, указывал на мельчайшие недочёты и контролировал каждую мелочь, время утекало сквозь пальцы, словно песок. А вчера, наконец, оплатив клининг, я вдруг осознал, что жить там одному — совершенно невозможно, невыносимо.

Всё, что я сделал, всё, что было перестроено и обустроено с такой тщательностью, предназначалось только для них — для моей жены и дочери.

Если Эля разрешит мне вернуться, я буду рядом, стану для неё и Веруньки нерушимой опорой, буду под рукой, готовый прийти на помощь, сколько бы времени и сил мне это ни стоило.

Но если она прогонит… Что ж, может, я буду ночевать в машине под их окнами, став их безмолвным стражем. Всё равно далеко от них я не смогу уснуть, погрузиться в забытьё.

Когда я вошёл в палату, там было тихо и пусто, словно жизнь из неё ушла. Эли не было. Я оставил на столике гостинцы из кофейни и свидетельство о рождении в яркой, красивой обложке, надеясь, что она обратит на это внимание, что это станет первым шагом к примирению.

Затем направился в отделение для малышей, движимый единственным желанием — увидеть дочь.

Моя девочка, моя крошка… Веруньке уже сняли купол, освобождая её от стеклянного плена, и я впервые смог дотронуться до её крохотной, нежной, невероятно тёплой ручки. Это ощущение — словно прикосновение к самой сути жизни, к её истоку, к чему-то абсолютно чистому.

Я мог бы стоять там часами, безмолвно внимая этому чуду, но время, словно быстрый речной поток, несло меня вперёд — на пути к отделению я встретил Элю.

Она стояла в коридоре, погружённая в разговор по телефону, словно окутанная невидимой оболочкой. Её голос был тихим, почти шелестящим, но в нём ясно слышались усталость, накопившаяся за долгие недели, и что-то ещё — быть может, стальная решимость, прорезающаяся сквозь внешнюю хрупкость.

– Мам, подготовь всё, пожалуйста, если ты не против, мы к тебе... – услышал я её слова, прозвучавшие подобно неожиданному удару.

Тёща что-то говорила, Эля тоже, но я их уже не слышал, словно внезапно оглох.