Измена. Отражение нас

Глава 12: Даниил отдаляется

Встреча с Артемом выбила меня из колеи сильнее, чем я ожидала. Вернувшись в офис, я не могла сосредоточиться, его слова – «Ты стала такой жесткой» – эхом отдавались в голове. Жесткой? Может быть. А какой я должна быть, когда мир рушится, а человек, которого ты любила, пытается обвинить тебя в этом? Вечером я рассказала все Лене, и она долго ругалась на Артема, называя его всеми нехорошими словами, какие знала. Это немного помогло выпустить пар, но тяжесть на душе осталась.

Особенно меня беспокоил Даниил. После разговора с Артемом я поняла, что он действительно может попытаться настроить сына против меня или использовать его как-то в своих интересах. Я решила поговорить с Даниилом, объяснить, что отец предлагал ему пожить у него. Но как это сделать, если он по-прежнему почти не разговаривает со мной?

Дни шли, а Даниил становился все более замкнутым. Он приходил из школы, бросал рюкзак, утыкался в телефон или компьютер. На мои вопросы отвечал односложно, избегал смотреть в глаза. Прежде он хоть иногда делился чем-то смешным из школы, рассказывал про своих друзей – Мишку и Сашку. Теперь же на вопрос "Как дела в школе?" следовало неизменное "Норм", а про друзей он и вовсе перестал упоминать. Он стал чаще задерживаться после уроков, говорил, что у друзей, «занимаются». Когда я пыталась уточнить, чем именно занимаются, он раздраженно отмахивался: «Мам, ну не начинай, а?» Его комната стала его крепостью, дверь почти всегда была закрыта. Раньше он мог оставить ее приоткрытой, слушая музыку, а теперь – глухая оборона.

Я пробовала разные подходы. Пыталась завести разговор на нейтральные темы – о новом фильме, который обсуждали в интернете, о планах на выходные. Он либо отвечал односложно, не отрываясь от экрана, либо делал вид, что не слышит, погруженный в свои наушники. Однажды я испекла его любимый яблочный пирог, тот, что пекла моя мама, и от запаха которого он раньше прибегал на кухню, как котенок на валерьянку. В этот раз он просто взял кусок, буркнул «спасибо» и унес к себе в комнату. Я осталась сидеть на кухне, глядя на остывающий пирог, и чувствовала себя ужасно одинокой и беспомощной.

Однажды вечером я, как обычно, заглянула в его комнату. Он сидел за столом, спиной ко мне, в наушниках, плечи ссутулены. На столе, помимо обычного беспорядка из учебников и тетрадей, лежал раскрытый альбом для рисования. Я подошла ближе, стараясь не шуметь. Он не обернулся. В альбоме были рисунки. Мрачные, выполненные черной ручкой или углем. Какие-то перекошенные фигуры, дома с пустыми глазницами окон, тени, монстры с искаженными лицами. Один рисунок особенно привлек мое внимание – две большие фигуры, мужская и женская, стояли спиной друг к другу, а между ними – глубокая черная трещина, из которой вырывались какие-то темные щупальца, готовые поглотить все вокруг. А маленькая, почти схематичная фигурка ребенка, нарисованная где-то в углу, была почти полностью поглощена этой тьмой, от нее остался лишь едва заметный силуэт.

У меня перехватило дыхание. Это… это он так видит нас? Нашу семью? Его боль, его гнев, его страх – все это было там, на бумаге, выплеснуто с какой-то отчаянной, почти физической силой. Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, обжигая их. Я хотела протянуть руку, коснуться его плеча, сказать что-то, но слова застряли в горле. Что я могла сказать? «Даня, это не так страшно»? «Все наладится»? Это была бы ложь. Для него сейчас все было именно так – страшно, безысходно.

Я тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Села на диван в гостиной, обхватив себя руками. Его рисунки стояли у меня перед глазами. Я всегда знала, что он любит рисовать, но раньше это были какие-то комиксы, забавные персонажи, пейзажи. А теперь… теперь это был крик души, который он не мог или не хотел выразить словами. Я вспомнила слова Артема: «Ты же видишь, что с ним происходит». Да, теперь я видела. И это было гораздо хуже, чем его молчание и закрытая дверь. Он не просто отдалялся, он тонул в своей боли, а я не знала, как ему помочь. Любая моя попытка могла быть воспринята как вторжение, как очередное давление.

В тот вечер я долго не могла уснуть, ворочаясь на диване, который стал моей временной постелью. Я думала о Данииле, о его рисунках, о пропасти, которая разверзлась между нами. Я чувствовала себя виноватой – за то, что не смогла уберечь его, за то, что не заметила раньше, насколько ему плохо, за то, что не нашла нужных слов. И я понимала, что если я не найду способ достучаться до него, я могу потерять его окончательно. А этого я боялась больше всего на свете.