Измена. Пепел прошлого

Глава 12

Утро началось с сообщения от Леры: «Буду после второго урока. Физру отменили. Люблю тебя». Я перечитала эти простые слова несколько раз, пытаясь расшифровать скрытый подтекст. Было ли это обычное информационное сообщение или попытка наладить контакт после вчерашнего напряжённого вечера? Лера всегда была чуткой — слишком чуткой для своего возраста, улавливающей малейшие изменения в эмоциональном климате нашего дома. Сейчас, когда этот климат превратился в зону стихийного бедствия, ей приходилось особенно тяжело.

Я ответила, как можно нейтральнее: «Хорошо, дорогая. Я буду дома. Тоже люблю тебя». Затем отложила телефон и принялась готовить завтрак. Торт, оставленный Петром вчера, всё ещё стоял в холодильнике — нетронутый, с идеально ровными клубничками, с тщательно выведенной надписью. Я закрыла дверцу, не желая видеть этот символ фальшивого примирения.

День тянулся медленно. Я пыталась работать, но мысли постоянно возвращались к разговору с Петром. Его искреннее недоумение, когда я отказалась принять его извинения, его уверенность, что всё можно «исправить», словно речь шла о разбитой вазе, а не о разрушенном доверии. Я поймала себя на том, что перебираю в памяти наши пятнадцать лет вместе, пытаясь понять, где именно всё пошло не так. Были ли предупреждающие знаки, которые я проигнорировала? Был ли он всегда таким — эгоистичным, самовлюблённым, считающим свои потребности важнее других? Или это изменение произошло постепенно, незаметно...

В половине двенадцатого зазвонил телефон — номер Леры.

— Мам, — её голос звучал странно, словно она сдерживала какое-то сильное чувство. — Папа здесь. У школы. Он хочет со мной поговорить. В кафе. Это ничего?

Я замерла, сжимая телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев. Пётр не предупредил меня, не спросил разрешения. Просто появился у школы дочери после того, как не пришёл на запланированный разговор.

— Что ты сама хочешь, Лера? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Пауза. Я слышала её дыхание, почти видела, как она кусает губу — привычка, появляющаяся, когда она волнуется.

— Не знаю, — произнесла она наконец. — Наверное, хочу... поговорить с ним.

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшим гневом. Не на Леру — на Петра, который ставил её в такое положение.

— Хорошо, — сказала я, удивляясь собственному спокойствию. — Иди. Но если почувствуешь, что не хочешь продолжать разговор — просто уйди. Ты не обязана слушать то, что тебе неприятно или некомфортно.

— Спасибо, мам, — в её голосе прозвучало облегчение. — Я напишу, когда буду возвращаться.

Я положила трубку и несколько минут просто сидела, глядя в окно, где серое ноябрьское небо медленно сыпало мелким дождём. Чувство беспомощности накрыло меня с головой. Что он скажет ей? Как представит ситуацию? Будет ли обвинять меня, искажать факты, использовать её любовь, чтобы манипулировать?

Я знала Петра. Знала его способность убеждать, очаровывать, преподносить факты в выгодном для себя свете. Он мог заставить клиента подписать невыгодный контракт и уйти с улыбкой, чувствуя себя победителем. Он мог убедить партнёров в своей правоте, даже когда не имел никаких аргументов. Что ему стоило убедить пятнадцатилетнюю девочку, что папа просто «совершил ошибку», а злая мама не хочет прощать?

Лера вернулась спустя два часа. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как она разувается в прихожей, как вешает куртку. Обычные звуки, которые раньше вызывали только теплоту. Теперь — тревогу.

— Привет, — сказала она, входя на кухню, где я готовила обед, словно сегодняшний день был самым обычным. — Пахнет вкусно.

— Рагу, — ответила я. — Будешь?

Лера кивнула, не глядя на меня. Её движения были какими-то скованными, неестественными. Она села за стол, сложив руки перед собой — точно так же, как сидел вчера Пётр. Этот жест, настолько знакомый, настолько отцовский, что-то перевернул внутри меня.

— Как прошёл разговор? — спросила я, ставя перед ней тарелку с дымящимся рагу.

Она пожала плечами, взяла вилку, но не начала есть. Просто водила ею по тарелке, разделяя кусочки овощей и мяса.

— Нормально. Мы были в «Шоколаднице». Он заказал мне клубничный молочный коктейль. И шоколадный фондан с мороженым.

Я кивнула, понимая, что Лера пытается отсрочить настоящий разговор. Пётр всегда знал, как её побаловать — дорогие подарки, сладости, походы в кино на премьеры. Он был «папой-праздником», появляясь тогда, когда можно было развлечься, оставляя мне ежедневную рутину — проверку домашних заданий, разговоры о ссорах с подругами, посещение родительских собраний.

— О чём вы говорили? — спросила я прямо, садясь напротив неё.

Лера, наконец, подняла глаза — тёмные, отцовские, сейчас наполненные смятением и болью, совсем не детской.

— Папа сказал, что любит тебя. Что это всё... с той женщиной... это была глупость. Слабость. Что он хочет всё исправить, но ты не даёшь ему шанса.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Спокойно, напомнила я себе. Сейчас важнее всего — Лера. Её чувства. Её благополучие.

— И что ты думаешь об этом? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она снова опустила взгляд, продолжая издеваться над рагу.

— Не знаю, — произнесла она тихо. — Он говорил так... убедительно. Что все совершают ошибки. Что прощение — это часть любви. Что семья — это самое важное, и нужно бороться за неё, а не выбрасывать при первой проблеме...

Каждое её слово было как удар ножа. Я слышала в них не Леру — я слышала Петра, его интонации, его формулировки. «При первой проблеме» — словно год измен, год систематической лжи был простой размолвкой, незначительным недоразумением.

— Это то, что ты думаешь, или то, что сказал папа? — спросила я как можно мягче.

Лера подняла на меня растерянный взгляд. В её глазах стояли слёзы.

— Я не знаю, что думать, мам, — голос её дрогнул. — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы мы были семьёй. Чтобы папа вернулся.