Измена. Пируэт с предателем

Глава 27

Меня трясет от возмущения. Да как он смеет говорить такие вещи! Руки сжимаются в кулаки, и ногти больно впиваются в ладони. Боль помогает хоть немного контролировать эмоции, не дать им выплеснуться наружу, сметая все на своем пути.

– Станем семьей, шутишь? – с трудом удерживаю голос от дрожи. – Ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Опомнись, ты мне изменил и бросил в самый тяжелый момент! Ты что, правда, думаешь, что после всего я захочу с тобой семью?! И тем более рожать от тебя ребенка?

У меня вырывается злобный нервный смех.

– Как ты смеешь говорить о семье, когда сам разрушил все, что у нас было! – кричу , не в силах больше сдерживать гнев.

Андрей и мама смотрят на меня в растерянности. До них медленно доходит. До мамы — почему я не хотела видеться с мужем, и что это не просто какое-то “повздорили”. А Андрей, кажется, вообще не понимает, насколько глубока моя рана.

– Да, изменил, – говорит, наконец, он, вставая из-за стола. – Но я пытаюсь исправить свои ошибки. Не руби с плеча, Диана. Мы все еще можем быть счастливы.

Я снова хохочу как демон какой-то. Сама не узнаю свой жуткий нервный смех. Он думает, что мою ногу нельзя восстановить, хотя это просто кости и мышцы. Но уверен, что я могу простить ему предательство?! Залечить эту ужасную зияющую и кровоточащую рану в моей душе?! Ах да, ее же не видно. Само как-нибудь затянется.

– Признай свои ошибки, для начала, – цежу сквозь зубы, комкая в руках край скатерти. – Ты изменил, Андрей. В тот же вечер кто-то подсыпал мне снотворное, надеясь, что я получу травму прямо на сцене и испорчу премьеру. Но все обернулось хуже – я попала в аварию! Теперь моя карьера висит на волоске. А ты замял дело, сделал свою любовницу примой и через три месяца приезжаешь рассказывать мне сказки о семье?!

Делаю паузу, испепеляя его взглядом. Со всей силы тыкаю пальцем в его грудь:

– Ты мне больше не нужен! Ты – ошибка моей юности! Убирайся!

Лицо Андрея напрягается, но он пытается сохранить спокойствие.

– Прекрати, Диана, – говорит он, опешив. – Это очень громкие обвинения. Ты, как всегда, слишком эмоциональна. Все вообще не так. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

– Я сказала, уходи! – повторяю медленно и уверенно.

– Ты выгонишь меня на улицу в Рождественскую ночь? – спрашивает он так, словно это может быть хоть как-то соизмеримо с тем, как он поступил со мной!

– Ну что сказать тебе, Андрей. Жизнь — не сказка, а я — не принцесса, – отвечаю ему с издевкой, как он мне несколько часов назад. – И я вернусь на сцену, вот увидишь!

Он собирается что-то сказать, но мама, аккуратно положив на стол портрет Анны Павловой, медленно вырастает из-за стола. Ее лицо становится каменным, но в глазах полыхает огонь.

– Пошел. Вон.

Произносит тихо, но сокрушительной ненавистью, которая разносится громче моих криков.

Я и Андрей, замерев, смотрим на нее. Вдруг вижу в ее глазах ту жуткую боль, что чувствую сама. Словно она разделила ее со мной, забрав часть себе. И мне, не знаю как, но становится легче! Слезы опять скатываются по щекам.

– Убирайся отсюда, Андрей! И чтобы ноги твоей больше здесь не было! – рявкает она, заставляя нас обоих ожить.

Андрей, больше ни слова не говоря, идет в комнату. Слышу, как закрывает чемодан. Через минуту он выходит с ним в коридор. Обувается, накидывает пальто. Все это — в гробовой тишине. Мы с мамой даже не шелохнулись за все время.

Задержавшись на секунду в дверях, он бросает на меня взгляд:

– Прости меня, – севшим голосом произносит он.

Впервые за все время вижу проблеск раскаяния в его глазах.

Выходит. Закрывает за собой дверь. А мы с мамой еще несколько секунд смотрим в сторону Андрея, слушая его удаляющиеся шаги.

– Прости меня, доченька, – вдруг говорит мама. Подходит ко мне, берет мою голову и прижимает к груди. – Мне так жаль, моя милая.

Начинаем плакать. Я впервые не сдерживаю слез. Сейчас они не просто какая-то слабость или жалость к себе. Сейчас – они правильные, очищающие. Впервые за очень много лет я чувствую себя маминой дочкой, словно снова маленькая и под защитой.

– И ты прости меня, мам, – говорю сквозь слезы. – За то, что была такой черствой.

С этого вечера у нас с мамой все как-то налаживается. Конечно, мы не становимся в миг идеальной семьей или лучшими подружками. Ее замечания по каждой мелочи по-прежнему бесят. Да и вообще, глядя со стороны, не так уж много изменилось.

Но мы обе становимся как-то мягче, терпимее друг к другу. И даже в обычном мамином ворчании я теперь слышу любовь.

Она становится еще одним человеком, который горячо верит в мое возвращение на сцену. И вот, у меня, как у табуретки, уже три ножки: я, мама и Демид. И этого уже достаточно, чтобы я не разваливалась на части от каждой неудачи во время реабилитации.

А их столько… Столько поводов сломаться. Столько поводов отступить. Чувствую себя канатоходцем. Той, кому нельзя смотреть вперед дальше, чем на два шага. Иначе закачаешься и упадешь. В пропасть. Так что каждое утро я просыпаюсь только с одним намерением: сделать очередной, пусть совсем крохотный, но шажок вперед.

В Новый год я все-таки пишу поздравление Демиду. Наверное, в сотый раз строчу текст и стираю. Плюю на все, набираю полные легкие воздуха и нажимаю кнопку “записать голосовое”. На одном дыхании надиктовываю сумбурную речь на пять минут… Отправить.

Смотрю, как крутится кружочек отправляемого сообщения. Доставлено. Теперь главное не переслушивать. Иначе точно сотру.

Ответ от Демида приходит почти сразу. Вернее, ровно через пять минут. Короткое и сдержанное сообщение, как и человек, который его написал.

“Привет! И тебя с Новым годом! Рад, что ты записала голосом. Я уже говорил, всегда был и буду рядом. Увидимся. Береги себя.”

Вот и все. Так мало.

Жадно перечитываю строчки снова и снова, впитывая каждую букву. "Всегда был и буду рядом." Эти слова словно бальзам на душу. Напоминают мне, что я не одна, что где-то там есть человек, который всегда готов поддержать и помочь. Даже если мы не вместе.