Измена. Попаданка с сюрпризом

Глава 25

Мерисия поднялась медленно, будто каждый её жест был выверенным упрёком. Глаза её сверкали холодом, словно ледяная гладь озера, под которой что-то тёмное готовилось вырваться наружу. Она посмотрела прямо на меня — не просто свысока, а как на оплошность в королевской летописи.

— Ты хоть понимаешь, что наделала, девочка? — её голос был мягким, почти ласковым, но от этого становилось только страшнее. — Твоим неосторожным языком ты обрекла на смерть жемчужину нашего рода.

Я сжала руки, чувствуя, как под кожей вскипает кровь, но Мерисия не позволила мне и слова вставить.

— Даже если ты вдруг и права, — настоящая королева решает подобное за кулисами, не размахивая обвинениями перед всей знатью. Но тебе, конечно, откуда знать? Умение говорить — это искусство, которому учатся годами. А ты… ты же, видно, по жизни больше привыкла орать, чем думать.

Она приблизилась. Аромат её духов — терпкий, с нотами лавра и железа — ударил в нос.

— Ты — не королева, ты просто девчонка, взобравшаяся случайно на престол, а мозгов не прибавилось. Ни дара, ни достоинства, ни чувства меры. Только губы и язык, которые ты используешь слишком часто и слишком зря.

Она смерила меня взглядом.

— Ты вошла в дом драконов, не понимая, где находишься. И если дальше будешь метаться, как мышь в логове, тебя разорвёт не наша ярость… а собственная глупость.

Я приподнялась со стула, пальцы невольно сжались в кулаки. Ответ уже был на языке, но прежде чем я успела открыть рот, голос Лаэриона разрезал воздух, как хлыст:

— Довольно. Трапеза окончена.

Он не кричал — но мне показалось, будто стены дрогнули. Мать его застыла на месте. Я — тоже. Горло перехватило, и слова, что уже почти сорвались, сгорели внутри.

Лаэрион не посмотрел ни на меня, ни на Мерисию. Он хлопнул в ладони — и двери распахнулись. Вошли слуги.

— Уберите всё.

И в эту секунду я снова заметила это.

Слуги, как по команде, кивнули и стали резво всё убирать со стола… но они обходили моё место, словно я была раскалённой кочергой. Один из них, молодой, с пятном на руке, даже чуть не выронил кувшин, когда его взгляд случайно встретился с моим. Он резко отвёл глаза, будто обжёгся, и юркнул к другому концу стола.

Я осталась сидеть за столом, среди пустеющих блюд и натянутого молчания. Желудок предательски сжался — завтрак, который я даже не успела попробовать, исчезал вместе со слугами.

Но гордость гордостью, а есть хотелось невыносимо. Я поднялась, сделала шаг в сторону, поймала взгляд того самого юноши — того, что чуть не выронил кувшин.

— Оставь завтрак в моих покоях. — Голос прозвучал тише, чем я хотела, немного хрипло. Почти просяще, почти... по-человечески.

Он замер, как будто не ожидал, что я вообще умею говорить.

В его глазах — испуг. Настоящий, липкий. Как будто я не женщина, не королева, а нечто иное.

— Как скажете… госпожа, — прошептал он, сипло, и тут же резко поклонился, так низко, будто боялся за свои глаза, если взглянет на меня ещё раз.

Вернулась в покои с дрожью под кожей — то ли от голода, то ли от ощущения, что за мной продолжают следить, только теперь это делают иначе.

Когда открылась дверь, я вздрогнула — на пороге стояла она. Та самая женщина, что помогала мне с купанием пока я была в статусе пленницы. Тонкая, почти бесшумная, с руками, вечно пахнущими горькими травами.

— Ваш завтрак, госпожа, — сказала она спокойно, ставя на столик поднос, накрытый вышитой салфеткой.

— Как давно ты здесь работаешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, словно это был обычный вопрос.

Она выпрямилась. Не пряталась, не юлила.

— Недавно, госпожа. Меня перевели из Летнего дворца его величества. Летний дворец сейчас в запустении, никто не живёт там, — ответила она с легкой улыбкой. — Пока там только тени прошлого.

— Понравилось ли вам блюдо, когда вы пробовали его в последний раз? — внезапно спросила она, указывая на плошку с запечённым фруктом в меду. — Говорят, это любимое блюдо покойной королевы, бабушки его величества.

— А вы его сами пробовали? — спросила я в ответ, взяв в руки ложку, но не торопясь есть.

— Нет, — женщина слегка покачала головой. — Мне нельзя. Только подавать.

— Не уходи. — Мой голос прозвучал тише, чем я хотела, почти умоляюще. Она уже тянулась к дверной ручке, но замерла, не обернувшись. — Ты единственная из слуг… кто меня не боится. — Я не знала, зачем сказала это.

Она стояла в тишине несколько долгих секунд, а затем медленно повернулась ко мне.

— Я не вижу в вас зла, госпожа, — сказала она просто. — А вы мне зла не сделали. За что мне вас бояться?

Я сжала пальцы на коленях, пытаясь найти в себе хоть каплю силы.

— Они все… они смотрят, как будто я заразная.

Она кивнула, не споря. Подошла ближе, поправила угол покрывала на кушетке, как будто это было нужно.

— Знаете, я по молодости дурью страдала — слушала всех подряд, — сказала она, сев на краешек стула у стены. — Но жизнь мне показала, что нужно всё проверять, прежде чем верить. С тех пор… — она пожала плечами. — Не верю ничьим словам, пока сама не увижу.

Она вдруг хмыкнула, прикрыла рот ладонью:

— Простите, госпожа. Деревенская я. Слова иногда… выскакивают. Не к месту.

— Наоборот, ты говоришь честно. — Я почувствовала, как уголки губ чуть дрогнули. — А это тут редкость.

Она тихо усмехнулась, не отвечая. В её глазах мелькнуло что-то ещё — лёгкая жалость? Нет, скорей — сочувствие. Такое, какое бывает у людей, которые видели достаточно бед, чтобы распознать чужую боль.

— А что за слухи ходят? — спросила я, стараясь придать голосу нейтральность. Но сама почувствовала, как в груди стянуло — будто ждала приговора.

Она смутилась, поёрзала на стуле, будто я спросила что-то слишком личное.

— Ну… — протянула она, опустив глаза. — Говорят, видели вас ночью. На крыше. В полнолуние.

— И? — подняла бровь я. — Что я там делала, по их мнению?